- А у нас - покойнички. Синодиками об убиенных все монастыри засыпали... - громко произнес архиепископ Пимен. - Что ни день, то список...
- Душа русская пустынею стала, по которой бродит лев рыкающий... скучает о крови... - подал свой голос молчавший угрюмо князь Михаил Репнин, свирепый, ощетинившийся вид которого привел в ужас сидевшего рядом с ним Фуникова.
- Коли ты уедешь, князь, как мы будем тут знать о тебе и ты о нас?.. Кого мы изберем из малых людей, штоб гонцами нашими быть и вести к нам и до тебя доносить? - спросил Челяднин Курбского.
- С Висковатым сговоритесь... Пускай гоняет по посольским делам Гаврилу Кайсарова да Колымета, а я буду засылать своего стрелецкого десятника Меркурия Невклюдова... То люди верные, надежные.
- В которое время ожидать нам весточку о твоем окончательном сговоре с королем? - продолжал задавать Курбскому вопросы Челяднин.
Все с настороженным вниманием прислушивались к ответам Курбского.
- Скоро... не пройдет и сорока дней от кончины митрополита Макария, как прискачет к вам гонец с моим словом... Во Пскове стану я твердой ногой...
- Псковичи и новгородцы с тобою, князь, в огонь и воду! торжественно заявил Пимен. - Однако и Москве надобно помене думать о земном благоденствии, о чревоугодии и месте близ трона. О душе подумайте, московские бояре, не пощадите себя во имя правды! Вот мой сказ.
- Передай, преподобный отец, новгородцам и псковичам: будем добиваться правды, не жалея себя и детей своих, - ответил Пимену Челяднин. - Всюду будет наша рука: и в приказах и в воеводствах... Увянут в ней законы великого князя... Все пойдет наперекор ему. А коли он и в самом деле поведет в Лифляндскую землю войско, схватим его там и отдадим королевским людям.
- Этого подарочка - увы! - давно ждет король. Он сумеет отблагодарить вас за это... - усмехнулся Курбский. - Иван Васильевич и мне говорил, будто сам собирается идти на войну в ливонские земли... море отвоевывать... Море! Ему нужно море, и во имя сего проливает он моря крови!..
- Морского разбойника себе в товарищи взял...
- Васька Грязной приволок супостата.
- Схожая братия...
- Вору и слава воровская!
- Корабли водить будет в аглицкую землю.
- Порешить бы и его! - промычал Репнин. - Найти бы такого молодца, штоб придушил его где-нибудь...
- Колымет его знает... Пускай подговорит кого-нибудь... Отравить бы хорошо, - сказал Курбский. - Море - королю, нам - суша. Хватит нам своей воды. Через короля мы со всеми царствами сойдемся и по суху... Будешь жить в мире с соседями, весь свет объедешь и со всеми дружбу заведешь: и с дацкими, и с немецкими людьми, и с франками... без моря!
- Да будет так! - оживился Пимен. - Без своих морей новгородцы весь свет объехали, и везде нас знают и любят, и золотом платят за наши товары... Москве, сколь ни прыгай, не прыгнуть дальше Новгорода-батюшки... Не посрамить древности!
- Море - бездельная выдумка. Обойдемся и без него.
Сказав это, Челяднин поднялся и, подойдя к Курбскому, обнял его:
- Ну, прощай!.. Храни тебя бог! Надо расходиться: не подсмотрел бы Малюта со своими поскребцами. Помни, князь, свою клятву... Погибать, так вместе.
- Прощай, добрый боярин, дай бог нам снова свидеться уже хозяевами на своих землях!
- Дай бог!
Дьяки Посольского приказа приметили, что царь Иван Васильевич в последнее время стал чаще прежнего собирать их у себя во дворце. Беседы его были теперь какие-то особенные, не похожие на прежние. Раньше начинал он прямо с дела, отдавал приказы, посылал дьяков, диктовал грамоты иноземным государям. Теперь долго молча осматривал каждого дьяка, задавал вопросы, что этот дьяк думает о Жигимонде, о хане крымском, об Эрике, о Фредерике датском. Его интересовало, как смотрят дьяки на Перссона* свейского, прославившегося на весь мир своими лютыми казнями, да и что говорят о том на иноземных подворьях.
_______________
* П е р с с о н - начальник тайной канцелярии при Эрике
Шведском.
А к чему это? К чему такие вопросы?
Однажды царь, указав пальцем на изображение своего деда и тяжело вздохнув, сказал:
- Никто не слыхал о больших делах его, но подвиги его - суть деяния истинного властителя; при своей великости они совершались невидимо, а Москва стала видимой всему миру. Разновластие князей, владычество татар, кичливость рода Гедиминова, двурушие Новгорода - все, в тихости, с божьей помощью, одолел он. Не торопился, но был впереди всех. Державу свою поднял высокою рукою, и мне ли умалять ту высоту? Могу ли я отступиться от дедовских дел? Денно и нощно молю господа бога, чтобы мне быть достойным хранителем дедовских заветов. Я хочу заставить моих людей держать крестное целование грозно и честно, по старине.
Дьяки притихли, стояли ни живы, ни мертвы, боясь пошевелиться. А царь вдруг спросил Ивана Колымета:
- Не слыхал ли ты, что болтают на немецком дворе о недуге митрополита?
Колымет смутился, челюсти его задрожали:
- Нет, великий государь, не пришлось слышать.
- Ну, а как ты? - царь указал на другого Колымета, на Михаила Яковлевича.
- Тако ж не ведаю, батюшка-государь, - едва слышно ответил он.
