- А я остался жив, да еще и власть забрал себе в руки. Кое-кого из моих доброхотов убрал; их уже и на свете нет, и молятся не они об упокоении моей души, а монастыри по царскому синодику поминают их грешные души. Не легко и мне признаться тебе, брат, в этом. Грешен и я; не будь я царем, легче было бы мне бражничать с ними, нежели теперь молиться об их упокоении...
- Государь, - сказал, оправившись от смущения, Владимир Андреевич, твоя воля казнить и миловать. Я готов! Все одно, в таком страхе - не жизнь.
- Знаю, князь... Увы мне! Лучше бы никого не казнить и не миловать, а украсить свой трон цветами мира и добродетели. Но... цветок любит солнце, благодетельную небесную влагу, а от стужи и ветров он засыхает. Подумай над этим. Да ответь мне без извития словес: чего же вы добиваетесь? Нет ли у вас какой тайны против меня?
- Не ведаю, государь, что требуешь? Помилосердствуй, не томи! Ни в чем я не виноват перед тобою.
Иван Васильевич поднялся с кресла. Лицо его стало строгим.
- Владимир! Дважды обманываешь ты меня: и как царя, и как своего брата. Коли не ведаешь ты, я ведаю, чего вы добиваетесь. Да и то сказать! Плохо ли жилось удельному князю? Ведь он смотрел на свое княжество, словно бы торговый мужик на свою лавку. Прикажет дворецкому либо казначею обобрать своих поселян, и наместники его и волостели тащат ему великую казну. Мало того, они и себя не забывали кормом и постоянно своего прибытка добивались. А ныне все вы должны пещись единственно о пользе царству. Плохо ныне стало. А скажи-ка мне по-братски, без утайки: если бы тогда преставился я и стал бы ты великим князем на Руси, дал бы ты волю княжатам, вернул бы ты им старые порядки? А? Скажи, не лукавь.
- Государь, Иван Васильевич, ты знаешь - я делал бы то, что укажет Боярская Дума. В разногласии не может быть крепким царство. Князья - не враги тебе. Клевещут на них тебе твои ласкатели. Не верь своим новым слугам. Ради своей пользы клевещут они.
- Не то говоришь, Владимир! Я не враг Боярской Думы. Она и ныне здравствует, и государь одобряет ее приговоры. Иван Васильевич в дружбе с Боярской Думой, но в несогласии с изменниками. Пора бы тебе то, князь, знать. А вот сия писулька, переданная одним из людей литовского посольства твоему другу. Кому? Ты должен знать. Знакома тебе?
Царь достал из кармана небольшой клочок бумаги и показал его князю Старицкому.
- Бывало ли это в твоих руках?
Владимир Андреевич побледнел, но, справившись с волнением, неуверенно покачал головой:
- И не слыхивал о ней.
- И не слыхивал? А в ней писано, что-де незачем московскому царю бездельную войну вести. Всё одно ему моря николи не видать. А чтоб война скорее кончилась, воеводы отъезжали бы в Литву к королю, не давали бы поблажек своему тирану. Ничего того ты не ведаешь?
- Нет, не ведаю!
- Ну, добро, князь! Будем думать, - ты мне преданный слуга и честный брат, - сказал царь и, достав из стола другой клочок бумаги, спросил: - А это знаешь, чье это писание?
- Не понимаю, что это, - прочитав бумагу, ответил князь.
- Ну, иди с богом... Буде с меня. Бог спасет. Иди.
После ухода князя Старицкого Иван Васильевич спросил Малюту:
- Где тот немчин?
- Он тут, великий государь...
- Покличь!
Малюта удалился, а через несколько минут вернулся, таща за рукав Генриха Штадена.
- Вот он! А своровал то у хмельного стрелецкого десятника Невклюдова, когда он уснул у него в корчме. А Невклюдов получил ее от князя Владимира Андреевича для передачи князю Василию Темкину. В хмельном виде похвалялся он милостию к себе князя Старицкого - оный Невклюдов.
Генрих Штаден стал на колени:
- Истинно, ваше величество, было так... Клянусь!
Иван Васильевич долго ледяным взглядом рассматривал немца.
- Возьми с него поручную запись в том! - презрительно ткнул он жезлом в сторону продолжавшего стоять на коленях Генриха Штадена.
Малюта поторопился поскорее вывести немца из царевой палаты, зная, как царь брезгует иноземными шинкарями. А тут еще и доносчик царю на его же двоюродного брата!
Оставшись один, царь помолился на икону:
- Проясни мой разум, вседержитель! Не допусти бездельно до греха. Помоги мне побороть крамолу! Слаб аз без твоей, боже, помощи. Спаси нас!
В той бумаге, что держал в своей руке царь, было писано неизвестно кем: "Курбский готов... Новоград... Псков... Дерзайте!"
Фрау Катерин совсем потеряла голову от подобных морской буре ласк Керстена Роде.
Сегодня у нее прощальное свидание с ним.
Свою дочь Гертруду она пилила с утра. Не так будто бы сварила уху, как любит Керстен Роде. Пришлось варить новую уху. После этого она стала укорять дочь за то, что та переняла у русских боярынь обычай краситься. Это было сочтено каким-то особенным оскорблением для немецкой нации. Да и смотреться в зеркало не следует так часто. А потом... Сколько раз говорено, чтобы не появляться в доме, когда у ее матери в гостях Керстен Роде!
- Ты не только лезешь ему на глаза - вчера ты даже подала ему шляпу. Неудобно молодой медхен так унижаться перед иностранцем. Он же намного старше тебя... Он старик в сравнении с тобой.
