Стоит в лесу дом. Живут в доме Иван Семипалатинский и Данило Перекати-Поле. Иван рубит дрова да правит печь. Данило за добытчика. Как сядет зимой солнце, так, хрусть-хрусть шаги по снегу, да ветки трещат. Иван в окошко выглядывает – и верно: бредет в сумерках между елей Данило с мешком на спине. «Ну, брат Иван, топи печь, смотреть будем – что Бог послал». – «А и так уж, Данилушко, горяча, знай себе – брык на лавку да хлебай шти». А после садится прямо на пол, мешок посредине, и начинает тягать.
«Вот, брат Иван, полезная вещь перепелка».
«Вижу, Данилушко».
«А вот, к примеру, хлеба буханка».
«И то правда, Данилушко».
«А вот тебе спичек заначка да папирос пачка».
Так и сидят до вечера. А мешок большой, в два горба.
«А это, брат, подзорная труба»
Выйдут на крылечко, наставят трубу и небо и смотрят и свое удовольствие.
«Никак, Данилушко, спутник летит?»
«Не спутник, брат, а пришельцы на тарелке».
«А пришельцы, так и хорошо, что пришельцы».
Зайдут опять в избу.
«А это неужто, Данилушко, грамофонт?»
«Он самый, брат Иван»
Заведут грамофонт, за руки возьмутся и пляшут, как дети малые. Напляшутся так, что стол своротят. Садятся чай пить да разговоры разговаривать. Напьются каждый по ведру. Выйдут напоследок на снежок, вокруг избы обойдут. В лесу тихохонько, только филин пролетит, ветку крылом заденет.
«Ну, Данилушко, спокойной тебе ночи».
«И тебе, Ваня».
Лягут – один на печку, другой на лавку. «Премудрый Соломон, приснись прекрасный сон». И тихо в доме.
Это зимой. Летом другой коленкор. Не спится в доме, сидят оба на крылечке.
«Сказывал кум Родион, что хозяин и лесу балует».
«Истинно правда, Данилушко. Да вон и сам послушай…»
Сидят, слушают. А в лесу то прутик треснет, то кустик хрустнет. Хмыкает кто-то. То далеко – жалобно так, то близехонько – как бы со строгостью.
«А может, Ваня, то лось гуляет?»
«Да нет, Данилушко, лось коровой мычит. А хозяин – он и есть хозяин».
Смотрят. Дальше слушают.
«Слышь, Bаня, а кто это хрумкает?»
«А это, Данилушко, птица коростыль прилетел. Сидит на ветке, шишки ест, шелуху выплевывает».
«Это что ж – серенький такой? С кулачок?»
«Нет, Данилушко, коростыль – он бурый. Да и размером – ну, не со свинью, но с полсвиньи точно будет. Французская птица».
«Как так, брат Иван, французская?»
«Он, Данилушко, к нам в лес из города Парижу гость. Живет он там на главной улице, свил гнездо на дереве Крокет. Ходят внизу под деревом тамошние жандармы, охраняют гнездо. А как листочки полезут, так он выберет ночку потемней и поминай как звали. А в газетах пишут – опять, дескать, ле коростыль изволил нас покинуть. И разъезжаются ихние академики со своими приборами по разным странам, ищут уникальную птицу. А невдомек, что он лесочком да перелеском, тут под кустиком заночует, там в дупло схоронится – и к нам в лес. Тут ему летом и раздолье».
«А потом он, брат Ваня, как же?»
«А как, Данилушко, дожди пойдут, так он заплачет горькими слезами и обратно к себе на дерево Крокет. И несладко ему там, да здоровье его – даром что с полсвиньи – хлипкое. И сидит себе до следующей весны на дереве Крокет, кушает булки и смотрит сны, как обратно к нам прилетит».
Задумается Данило о судьбе французской птицы, думает-думает, глядишь и задремлет. А Иван сидит себе и вроде не смотрит, а все видит и вроде не слушает, а все слышит. Вот пичуга ночная цыркнула – Иван знает, какая и почему. Вот хозяин фыркнул – старый пень увидел, гнилушки светятся, а он к ним примеривается, зачем, дескать. Вот ветерок дунул – и вроде бы ерунда такая, так, движение воздуха, а Иван сидит и ухмыляется про себя: знает, что просто так ничего не бывает. Так и сидит, пока звезды не начнут меркнуть. Посидит еще, и Даниле – тихонько, на ухо: «Вставай, Данилушко, пойдем-ка по грибы».
Не стало больше в доме места, некуда Даниле новые монплёзиры класть.
Порешили построить длинный сарай, чтобы каждую штучку – на гвоздик, каждую фитюлечку – на полочку, а что посерьезнее, так и шкап с окошками сладить.
Выходит спозаранку Иван из дому, топор в руки и знай наших. Даниле во сне все слышится – тук да тук, а что за тук – непонятно. Проснулся, глядь в окошко, а уж полсарая стоит. «Погоди, кричит, подсоблю». Пока штаны натягивал да кусок хлеба в рот засунул, выбегает, а уж две трети сарая во дворе. Едва успел – приделал крышу, да зато так ловко, будто сама выросла.
Сели во дворе под дерево, сидят – душенька довольна. Прилетела птица грач, поклевала крышу и улетела несолоно хлебавши. После обеда начали перетаскивать монплезиры; не много, не мало – таскали два дня. Опять-таки хорошо – в доме просторнее, а в сарае каждая штучка на гвоздике, каждая фитюлечка по полочке, а что посерьезнее – стоит в шкапу с окошками. Один конец, отгородили Даниле под рабочее дело – поставили столы да верстаки. Теперь есть куда и складывать всякое, есть где и наукой заниматься.
