У гроба сгрудились близкие покойного и священники. Когда Александр Христакиев со шляпой в руке подошел к могиле, он остановился точно напротив адъютанта его величества, чтобы показать ему себя… Гвардейский капитан был в гражданской одежде, с почтительно-скорбным выражением красивого лица, на котором явственно проступали благоприобретенные непроницаемость и высокомерие. Камергерское выражение! Христакиев так готовился к встрече с этим человеком, желая составить о себе наилучшее впечатление, а что получилось? Александр больше всего рассчитывал на него, поскольку тот был адъютантом царя, и надеялся в какой-нибудь момент воспользоваться его связями, а сейчас убеждался, что от этих людей ничего ожидать нельзя.
Никола вообще не хотел его видеть. Даринка тоже. Заплаканная, расстроенная — не столько из-за смерти своего свекра, сколько из-за изъятия у ее супруга описи, она не раз спрашивала себя, а не поднимет ли Христакиев вопрос о драгоценностях и краже и не потребует ли однажды у Николы вернуть ему полагающуюся их часть. В черном крепе она была похожа на безутешную вдову после долгих бессонных ночей. Александр Христакиев старался не глядеть на нее. Во время отпевания он любовался своей невестой. Никогда еще не была она так хороша! Ее маленькие туфельки легко ступали по свежей, остро пахнущей, влажной земле, по нежной осенней травке, темно-зеленой и редкой. И мощное дыхание земли, и только что вырытая могила, приготовленная для ее любимого деда, — все это перемешивалось в его сознании с ее собственным запахом — молодой печеной кукурузы… Не хотелось вдыхать ни запаха ладана, ни горелого воска, ни слушать густые басы и козлиное блеянье священников, потому что это мешало ему сопоставлять эти два запаха; он был опытен ими и чудесным осенним днем, дарованным, казалось, милостью неба для погребения старика. Траур делал девушку как-то еще выше, она была бледна, заплаканные глаза ее были такие ясные, чистые; те же самые глаза, которые он заставлял туманиться, сейчас снова сияли чистотой девственности.
Отпевание продолжалось, как и подобает при погребении богатого земельного собственника. По лацкану пиджака Александра Христакиева ползла пчела, привлеченная цветами и запахом ладана. Памятники из черного мрамора, словно черные зеркала, отражали печальные лица людей и пламя свечей. Семейный склеп хаджи Драгана, самый большой на церковном дворе, чуть попозже примет и бабушку, чтобы заполнить две последние свободные ниши под эмалевыми портретами — портретами толстых мужчин с тяжелыми подбородками, ростовщиков, в фесках, во французской одежде или в кожухах, и дородных женщин, повязанных шелковыми платками, закутанных в норковые палантины или наряженных в кринолины, купленные в Вене и Бухаресте. Эти покойники были Александру Христакиеву куда ближе, нежели их внуки и правнуки. Они бы его поняли, одобрили бы его взгляды и планы на будущее; Христакиеву казалось, что они даже одобрительно кивали ему из позолоченных овалов и сердились на мертвеца за то, что тот вынудил обойтись столь непочтительно с их правнучкой. С презрением и гневом смотрели они на своих жалких потомков — на царского камергера и его глупую красавицу, на никчемных Николу и Даринку, на самого младшего, отсутствующего сына хаджи Драга на, который телеграфировал из Парижа, что не может приехать и проводить в последний путь своего отца. Вместо того чтобы заниматься делом в своих родных местах, как их отцы и деды, эти люди предпочитают вести праздный, светский образ жизни, бессильные что-либо создавать, безразличные к судьбам страны, которую он, Александр Христакиев, всеми силами старается спасти от разных кондаревых и сировых, от деревенщины, грубости и бескультурья, возникших благодаря вот таким парвеню, рантье, дворцовым блюдолизам, отступникам. И эти людишки еще позволяют себе глядеть на него как на плебея, недостойного войти в их семью! Александр Христакиев не хотел больше себя нервировать, потому что был уверен, что в один прекрасный день он поставит их на колени.
Но вот новая оскорбительная ситуация для него и для его отца. Отпевание окончилось, старик погребен, и публика рассыпалась в разные стороны. Родные направились домой, и никто из них даже не обернулся, чтобы посмотреть, следуют ли за ними Христакиевы, никто, кроме Антонии, которая искала его глазами. Старший Христакиев нахмурился, брови его несколько раз дрогнули, полное лицо посерело. Не собирается ли он снова выговаривать сыну?..
— Не надо было делать этого. Не было необходимости!
— А как бы я устроил помолвку во время траура? Пока он будет длиться, может произойти все что угодно, — ответил сын. И не позволил отцу высказать никаких сомнений по этому поводу.
