Кондарев нанял эту крохотную типографию, и большая часть денег Райны попала в руки молодого Хатипова, который, получив их, сразу же укатил в Софию; аренда не оплачивалась уже три месяца, ничего не получал и наборщик. Кондарев расплатился со всеми и остался без гроша. Но работа пошла. Типография печатала некрологи, визитные карточки, общинные объявления. За две недели Кондарев сам научился набирать, готовить форму и вертеть ногой педаль «американки». Он уволил наборщика.
Ну что за жизнь у бедного ремесленника, который открывает свою мастерскую в семь или восемь часов утра, а закрывает поздно вечером, если, разумеется, у него есть заказы! Изготовление визитных карточек, которые чаще всего заказывают в связи с предстоящими праздниками, или объявления о торгах — набор, подготовка формы и само печатание не занимали более двух-трех часов. Остальное время Кондарев проводил в ожидании клиентов. В эту осень надолго затянулись теплые дни, желтоватое ноябрьское солнце озаряло старую улочку с ее обветшавшими навесами и побеленными известью домиками, на окнах которых белели крахмальные занавесочки и цвела герань; швейную мастерскую напротив, где от зари до зари работала дюжина подмастерьев и учеников; мануфактурный магазинчик; пустующую лавку, с прилавком как в пекарнях, владелец которой занимался скупкой фасоли, шкур диких и домашних животных и всякими темными сделками.
Портной, от которого всегда несло капустным рассолом и луком, навел в своей мастерской стародавние порядки и тишину. Его подмастерья и ученики, большей частью деревенские ребята с коротко остриженными волосами, усердно орудовали иголкой, разжигали утюги или же кромсали парусину, не произнося ни одного лишнего слова, и так проводили девять-десять часов в полутемном душном помещении швейной мастерской, воздух которой был густо пропитан пылью от распарывания старых вещей. Мануфактурщик поджидал покупателей возле железной печурки, которую топил так экономно, что тепло ее можно было почувствовать, только стоя рядом с нею. Владелец пустующей лавки, пока было вдоволь мух, кормил ими громадного паука-крестовика — он делал это ради собственного удовольствия, наблюдая, как запутавшаяся в паутине муха заставляет вылезать из убежища в трещине стены крупного, величиной с боб, паука. Изредка сюда заглядывал какой-нибудь бедняк крестьянин из горной деревушки, и скупщик, за бесценок, забирал у него шкурки белок, диких кошек или лис, и эти шкурки, распятые на досках, висели у него на чердаке или же, пересыпанные нафталином, хранились в мешках.
Жизнь этой улочки была моделью жизни вообще: за ее идилличноетью и иллюзорным добросердечием эксплуатация оставалась эксплуатацией, а торговля — торговлей. Для Кондарева она не представляла собой ничего нового. Соседи ненавидели его, их ненависть росла, когда они видели, что типография закрыта, а по главной улице с развевающимися красными знаменами, с музыкой и революционными песнями проходит колонна мужчин, женщин и детей. Приближался референдум,[111] политические страсти разгорались, каждый вечер клуб до отказа наполнялся людьми, агитация против блока целиком легла на плечи коммунистов, потому что земледельцы в городе составляли ничтожное меньшинство. Кондарев напечатал листовки и часть их собственноручно расклеил по улочке. Мануфактурщик, однако, ночью сорвал их. Борьба становилась ожесточенней, чем во время выборов, в ней принимали участие даже священники двух церквей. В селах положение было иным — там земледельцы были сильны. Однажды околийская дружба организовала траурную демонстрацию оранжевой гвардии, и из окрестных сел в город нагрянуло около двухсот конников и сотня пеших крестьян. Они несли траурные знамена, плакаты с именами убитых на войне крестьян и лозунги: «Долой черный блок!», «Да здравствует крестьянская диктатура!». Топот копыт, крики беспорядочно вторгшихся в город гвардейцев, желтые вензели на шапках с эмблемой «сноп, серп и соха», неумело вырезанные из полотна и наскоро пришитые, воскрешали свежие воспоминания о тырновских событиях и вызывали панику. С грохотом опускались жалюзи лавок, захлопывались ставни, видные сторонники блока прятались, воскресная литургия продолжалась необычно долго, а на базаре, уже неудавшемся, крестьяне ругались, стоя у лотков с капустой, луком — пореем и перцем. Трактир Кабафонского был, однако, полон; на нижней площади, взобравшись на стол, держал речь Динов…
