Огромное помещение в здании пехотной казармы, служившее прежде вещевым складом, было до отказа набито людьми; прямо на голом полу, вповалку, словно снесенные потоком бревна, здесь лежали по меньшей мере
Костадин передал свой карабин одному из часовых и вошел с Андоном в помещение. Глаза его ощупывали лица одно за другим.
Неподалеку от двери он увидел черного круглолицего крестьянина, очень похожего на того, который тогда обхватил его за пояс. Крестьянин сидел у стены, охватив руками колени. Но Костадин все же не был уверен, что это один из воров, и решил отыскать рыжего. Андон ждал его у двери.
Когда Костадин прошел в глубь помещения, возле одного из окон он заметил широкую спину в полосатом, как арестантский халат, желтоватом пиджаке. Эта спина и огромные босые ноги, выделявшиеся среди крестьянских царвулей, в которые были обуты остальные, показались Костадину удивительно знакомыми; знакомыми были и всклокоченные каштановые волосы, словно кровля, нависавшие над крепкой шеей. Арестованный батрак сидел спиной к нему и прятал свое лицо.
— Лазо! — позвал его Костадин.
Батрак обернулся и взглянул на него припухшими глазами. В них Костадин прочитал ту же ненависть, какую видел сегодня утром в глазах железнодорожника. Но это продолжалось лишь мгновение: ненависть исчезла и вместо нее во взгляде батрака появилось умоляющее выражение провинившегося пса.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Костадин.
— Арестовали меня, бай Коста. — Лазо заморгал, пытаясь улыбнуться.
— А ну встань!
Опираясь на плечо соседа, батрак медленно поднялся и опустил свои тяжелые руки.
— Ну и везет же тебе, парень, — завистливо сказал кто-то из арестованных.
Лазо усмехнулся неприязненно. Распухшая верхняя губа, обросшая щетиной, вздрагивала, как будто на нее села муха.
Костадин вывел его в коридор.
— И ты, пугало огородное, стал мятежником? Кусаешь руку, которая тебя кормит, собака, — сказал Андон, узнав erо.
Часовой даже не дал себе труда спросить, куда уводят арестанта.
— За что тебя арестовали, дурак ты набитый? Неужто и ты отправился брать город?
— Нет… Меня арестовали за то, что я, мол, неблагонадежный… Оклеветали меня миндевские мужики.
— Врешь, свинья!
— Зачем мне врать, бай Коста?.
Костадин затолкал батрака в какое-то канцелярское помещение, двери которого открыл Андон. Внутри не было никого.
— Теперь говори, почему ты оказался тут!
— Да я же тебе сказал, бай Коста. Оклеветали меня миндевские, оклеветали…
— А ты опрыскивал виноградники?
Лазо, как конь, замотал своей большой головой.
— Почему не опрыскивал? Ведь я тебе оставил медный купорос и деньги на лыко?
— Да виноградник что… Ржавчины нет, а навес-то, пожалуй, сгорел.
Костадин онемел. За равнодушием, с которым все это было сказано, он уловил издевку.
— Почему сгорел? Кто его поджег?
— Подожгли его миндевские, когда меня там не было. Откуда мне знать кто?.. Навес-то…
— Подлая твоя душа! Ты сам поджег его и ушел с мятежниками!
Костадин изо всей силы ударил батрака по лицу. Из носа Лазо хлынула кровь.
— Бей же его! — крикнул Андон.
Костадин в бешенстве принялся колотить батрака; он дважды заметил, как в глазах Лазо сверкнула злоба… Лютая ненависть, затаившаяся где-то в глубине его души после стычки с железнодорожником, снова вспыхнула в нем. Он повалил Лазо на пол, схватил стоявшую у стены палку, которой здесь ночью избивали других арестантов, и что есть силы ударил ею батрака по спине. Лазо заскулил, в носу его свистело, пузырилась кровь. Он прижимался к полу, вскрикивал, стонал, плакал, метался как в лихорадке, стараясь защитить от ударов спину, и палка обрушивалась ему то на колени, то на бока, то на грудь.
— Смилуйся, бай Коста! Не бей, не бей, бай Коста-а-а!
Он сумел уцепиться за ноги Костадина, сунул меж его коленей свою лохматую голову и заплакал, как ребенок, страшно, душераздирающе.
— Я помираю, бай Коста. Посмотри, что со мной! — крикнул он и, воспользовавшись паузой, приподнял свой пиджак. Грязная рубашка под пиджаком была разорвана и пропитана кровью.
— Кто тебя бил, скотина?
— Там, там… Вчера вечером меня били-и-и… Били меня и в Минде, когда схватили… когда меня схватили в шалаше… И бай Манол приходил вчера и бил меня, и ты меня бьешь…
Он снова зарыдал, вздрагивая всем своим большим телом, и, как собака, лег перед ним на полу. Костадин отшвырнул палку.
— Убирайся прочь, и чтоб я тебя больше не видел!
Лазо приподнял свой широкий зад, выпрямился и снова кинулся в ноги Костадину.
