Костадин со злобой глядел на ее фигуру, на упругие, пополневшие за последнее время ноги, на черный, как кисть винограда, пучок волос, выглядывавший из — под белой шляпки, вдыхал запах ее духов. И пока они шли молча через город, он вдруг усомнился в своей правоте: ему показалось, что совершенный им поступок чудовищен и глуп, что жена его куда умнее и выше его.
Они молчали всю дорогу. Когда вошли к себе во двор, Костадин увидел сидящего на скамейке под яблоней их испольщика из села Равни-Рыт. Он сразу же догадался, что старик пришел просить за своих арестованных сыновей. Манол спускался по лестнице, важный, надменный. В голове Костадина мелькнуло, что Манол получит от старого Кынчо взятку, но эта мысль не задержалась в его голове.
Он поднялся с Христиной к себе в комнату и захлопнул дверь.
— Боже мой, — сказала Христина, бросив на туалетный столик сумочку. — Как ты мог так поступить? — И она закрыла руками лицо.
— Я не желаю, чтоб мою жену разглядывали всякие офицеришки и пошляки. Я возвращаюсь из деревни, из этого ада, а ты тут выдркицаешься и форсишь перед ними!
— Не кричи, не кричи, все же слышат, — сердито сказала она, готовая защищаться. — А что такого я сделала? Мне предложили вступить в дамский комитет, не могла же я отказать нашей куме и госпоже полковнице. Она была так любезна. И почему это я должна избегать общества, которое мне приятно, только оттого, что ты не любишь общественных дел? Я не скрываю, что мне это приятно. Да, приятно, и я ощущаю в этом духовную потребность…
Обескураженный ее смелостью, он крикнул:
— Ты с ума сошла! Это мой братец внушил тебе все. Ты говоришь его словами и живешь его умом. Никуда не позволю ходить, домом заниматься будешь!
Она снисходительно улыбнулась. Эта улыбка его оскорбила, потому что в ней он прочел ложную уступчивость, которой обычно обманывают детей.
— Но что мне делать целый день в доме? До сих пор у меня тут не было почти никакой работы. Ах, ты ревнуешь? До чего же ты глуп, Коста! Боже мой, а я и не догадалась-то сразу. — И, подойдя к нему, она положила руки ему на плечи. — Послушай, — сказала она. Обдавая ароматом своих духов и дыша ему в ухо, она зашептала: — Дурачок, ты скоро станешь отцом…
Он уставился на нее широко открытыми глазами, ошарашенный этой вестью, которая пришла к нему именно сейчас, когда душа его была так измучена и темна. Глаза его стали влажными. Он сел на стул и опустил голову. «Отцом, отцом… Я буду отцом… Я сейчас словно пришибленный, надо отдохнуть, прийти в себя. Все пройдет, перемелется, я все забуду, и снова станет хорошо, как прежде». Но эта надежда не могла рассеять мрак, окутавший его душу. Он чувствовал себя утопленником, вытащенным из мутной реки, после того как долго бился о камни и коряги.
На следующий день Янаки вместе с жандармом пригнали его лошадей. Их обнаружили в каком-то селе к востоку от города. Костадин принялся за дела, но жатва теперь уже не доставляла ему радости, как прежде. Только мысль, что у него будет ребенок, освобождала его от тягостных раздумий.
После переворота в городе почувствовалось оживление — из Софии приехали студенты и столичные жители, уроженцы К. Не проходило дня, чтобы в зале читалища не прославляли девятое июня, газеты были полны сенсационными разоблачениями интимной жизни убитого Стамболийского, даже мальчишки распевали по улицам похабные песенки про свергнутую власть.
Несколько судебных следователей во главе с Александром Христакиевым, который стал теперь прокурором, наспех вели следствие и назначали сумму денежного залога задержанным. Адвокаты были по горло завалены работой. Профессор Рогев и Абрашев состязались друг с другом, объезжали своих будущих избирателей, уверенные в том, что на первых же выборах они будут избраны народными представителями.
Кондарев снова остался без работы. Владелец «американки» продал ее какому-то тырновцу. Иван не особенно сожалел об этом. С каждым днем он все больше убеждался, что должен наступить конец его нынешней жизни. В горах действовали боевые отряды, партия начала осознавать допущенную ошибку. Введенная над газетой «Работнически вестник» цензура вынуждала его выходить с большими пробелами на полосах, как это бывало в годы войны. Отовсюду шли вести о нападениях на рабочие клубы, об избиениях коммунистов. Почти каждый вечер в Кожевенной слободе происходили собрания, на которых остро критиковался нейтралитет партии.
Однажды в конце месяца Кондарев получил повестку от нового судебного следователя. Старое дело против него возобновили и потребовали залог, в два раза больше прежнего.
Было около четырех часов дня. Кондарев разговаривал во дворе с башмачником. Калитка отворилась, и вошел Кольо Рачиков. Он шел быстро, раскрасневшийся от жары, из кармана куртки торчала фуражка, башмаки побелели от пыли.
