Кондарев тоже подошел к окну и, став за спиной Корфонозова, весь превратился в слух. Шум усиливался, неясный, как ропот. Вдруг на желтоватом мареве, окутавшем город, вспыхнул нежный румянец и через секунду исчез. Потом появился снова и затрепетал над кровлями, как крылья бабочки. Послышался женский вопль, зазвонили колокола нижней церкви, и красный луч, похожий на хвост ракеты, рванулся к небу и исчез. По главной улице зацокали подковы мчащихся галопом лошадей.
Корфонозов отошел от окна.
— Загорелась какая-нибудь мастерская.
Кондарев молча отстранил его и выглянул наружу.
— Похоже, подожгли партийный клуб, — сказал он.
— Откуда ты знаешь?
— Предполагаю… Вроде там горит… Мне надо уходить, пока город еще не проснулся… Ты оставайся или как хочешь. — Кондарев надел шляпу. — Прощай, Корфонозов, может, и не увидимся больше. Если ты действительно за наше дело, брось свои сомнения. Видишь, что у нас происходит, — это вовсе не литература… Передай сестре, о чем мы здесь с тобой говорили, и пусть она меня простит…
Не подав Корфонозову руки, Кондарев ушел.
В следующую минуту во дворе чуть слышно хлопнула калитка. Корфонозов подошел к двери спальни и прислушался. Дуса по-прежнему спала. Он вернулся к себе в кабинет и начал было одеваться, но вскоре бросил. «Сила пролитой крови и международный скандал… Какое значение имеет жизнь и будущее моей сестры для человека, который так думает?» — назойливо вертелось у него в голове. Колокола продолжали трезвонить, на стеклах дрожали отблески огней, проснулись соседи…
Как только Кондарев поднялся на вершину холма, он увидел пожар.
В низине у реки, где на багровом фоне словно декорации громоздились крыши, виднелись фигуры пожарных, взобравшихся на соседние дома. Гудела толпа, заполнившая маленькую площадь, мужчины, выстроившись цепочкой, передавали друг другу ведра с водой. Среди всеобщего гвалта раздавались команды, помещение клуба и его деревянная надстройка, казалось, корчились в буйном ритме бушующего пламени, а в реке, как в черном зеркале, взмахивала огненными крыльями громадная жар-птица. Пораженный зрелищем, Кондарев опустился на траву.
Если пожар охватит весь район рынка, самое малое десяток медников и шорников с семьями останется без крова, в городе разразится страшный скандал. Мысли об этом поглотили его целиком на какое-то время; когда же железная крыша над верхним этажом зашаталась (пожарные, видно, взломали ее и теперь растаскивали баграми), Кондарев, облегченно вздохнув, поднялся и зашагал вдоль гребня холма. Сухая некошеная трава похрустывала под ногами, как стерня; по сияющему небу плыла яркая луна.
Вспомнив, куда идет, он остановился на минутку, чтобы поразмыслить. Имеет ли значение то, как он порвет с Дусой? Сделать это надо любой ценой и как можно скорее, раз дело приняло такой оборот. Анастасий, оказывается, ей исповедовался, а она восприняла его как чуткого и понимающего обожателя. Да, видно, на беду вступил этот человек в их отряд…
В последнее время к Кондареву стали приезжать связные из сел, ему все чаще приходилось надолго отлучаться, конспиративные дела требовали все большего напряжения, и чем глубже он в них погружался, тем сильнее тяготила его эта женщина. Однажды ночью к ним пришел Анастасий (Ванчовский послал его в связи с акцией против Христакиева), и уже тогда Дуса принялась с ним кокетничать. В тот день, когда он снова поссорился с Дусой, та заявила ему прямо в глаза: «А мне ничего не стоит влюбиться в Сирова! Прекрасный человек и несчастный к тому же». Анастасий остался у нее в доме и на следующий день, а в прошлую среду уже без обиняков предложил обменяться квартирами — Кондарев устроил его жить у Саны, — и теперь ему становилось ясно, почему Анастасий ничего не предпринимает против прокурора… Что до пожара, то он, безусловно, был устроен по приказу самого Христакиева, потому что Анастасий на прошлой неделе поджег его виллу на винограднике. Христакиев мстил…
