От злости Кондарева даже пробило потом. Наконец он добрался до рощицы акаций, пряный запах которых после дневного зноя напомнил ему Дусины духи. И сразу же в его воображении предстала затененная кружевными занавесками спальня и нагая Дуса. Как большая сытая кошка, скользит она к нему в постель, обнимает, и он будто проваливается куда-то… Он знал ее всю: от розовых ногтей изящных ее ножек до тяжелых шелковистых волос и, должно быть, навеки сохранит ощущение этого тела — его эластичную упругость, бархатисто-белую кожу, сводящие с ума губы… И тем не менее в последнее время он все чаще испытывал к ней ненависть, такую же, какую люди испытывают к собственному пороку. Он ненавидел ее женское тщеславие и суетность, ее воспитание, ее класс… Все это было источником постоянной, глубоко скрытой враждебности и к ней, и к ее брату, бывшему майору, аристократу, леший его знает по какой причине вступившему в партию и сумевшему проникнуть в ее руководство… Почему этот человек так внезапно приехал в К., когда именно в Софии готовятся такие события и сам он, по его словам, имеет к ним отношение? Неужели ему кто-то написал про Дусу? А может, он лжет? И как его могли посвятить в такие дела, если он не понимает смысла восстания и заранее убежден, что оно будет подавлено? Смысл восстания?! Но разве сам-то он, Кондарев, понимает его достаточно ясно? Не обманывает ли и его воображение, революционная страсть, теория? Может, это и в самом деле «литература»? Одно только несомненно: в этой борьбе человеку необходимо излечиться от приступов интеллигентской болезни — уколов совести. «Тут преуспеют люди безжалостно прямолинейные и острые, как клинок», — сказал кто-то, чуть ли не Максим Горький.
На землю пала августовская роса, и Кондарева вдруг охватило чувство невыразимого одиночества и тоски. Вся его жизнь, казалось, утратила смысл перед тайной земли, окутанной желтым саваном лунного света. Это мучительное состояние длилось всего мгновение, и он так и не успел понять, что происходит в его душе. Страх перед будущим, сожаление о чем-то невозвратном, тоска по Дусе, сомнение или еще что-то? Внезапно, в каком-то неясном порыве, он снял шляпу, словно отдавая дань уважения себе самому и тайне, в которой продолжал блуждать его ум. Он шел теперь по затененной стороне холма, откуда начиналась глубокая балка. Два часа назад по этой балке он возвращался из села Яковцы, где была созвана партийная группа, руководимая братом убитого кузнеца, и, спустившись сюда, сразу перестал слышать далекий шум и видеть зарево над городом. Черная тень ползла по противоположному склону, яркая луна покрывала желтоватой мглой белевшие вдалеке домики Кале, где спали его мать и сестра. Как давно он не видел их и как редко о них вспоминал!
Он шел по балке, которая врезалась в слободку кожевников и терялась у реки, возле дома Саны. Войдя в его двор, он увидел в окошке кухни свет. Это его удивило. Может, поднялись те или у Саны опять заболел кто — нибудь из ребятишек?
Кондарев постучал три раза в дверь со стороны галерейки и подождал.
Наверху что-то стукнуло, в тени галерейки появилась высокая фигура хозяина в белой рубашке.
— Это я, бай Ради.
Сана молча спустился по лестнице и отпер дверь. Он был мрачен и недовольно сопел.
— Не заболел ли кто из ребят? — спросил Кондарев.
— Больных нет… Что это ты в такое время?..
— Так получилось. Те уже встали?
— Моско еще отсыпается, а второго сон не берет. С самого вечера болтает бог знает что, всю душу вымотал. Я еще и не ложился… Убери ты их из моего дома. Никакого проку от них не будет, учитель.
— Что они делают?
— В том-то и беда, что ничего не делают и не собираются делать… А почему бьют в колокола?
— Подожгли партийный клуб…
В тесной кухне горела керосиновая лампочка. На миндере у стенного шкафа спал прямо в одежде и в обуви низкорослый парень, почти карлик. Возле замызганного низенького столика, на котором мутно поблескивала пивная бутылка, две рюмки и блюдо с нарезанными помидорами, сидел Анастасий, только что сбривший свою великолепную бороду. На его изрезанных, отвыкших от бритвы щеках еще виднелись следы квасцов. При виде неожиданного гостя в глазах его появилось беспокойство и тревожное любопытство.
Кондарев с трудом узнал его. Темные круги легли под глазами, нос стал как-то тоньше, щеки запали, взлохмаченные волосы прикрывали лоб. За какие-то три-четыре дня, что он его не видел, внушительный, молодцеватый боец повстанческого отряда превратился в жалкого бродягу.
— Христакиевская свора сожгла клуб, — не здороваясь, сказал Кондарев.
Анастасий мигнул.
— Подумаешь! Найдете себе получше. Из-за этого ты и пришел?
— Увидел в окне свет и решил зайти, сказать вам об этом. По какому случаю угощаетесь?
— Решил распроститься с бородой и попросил ракии для дезинфекции, — мрачно пояснил Сана и ногой пододвинул Кондареву трехногую табуретку, на которой перед тем сидел сам.
Анастасий смочил кончик носового платка в рюмке с ракией и приложил к порезанной щеке.
— Если ты пришел требовать у меня отчета, то это напрасный труд, — сказал он.
