Если быть интеллектуально честным перед самим собой, нельзя лукавить, оправдываясь тем, что якобы не вникнул в существо дела! На заседаниях военно-технического комитета и ночами часто в уме его мелькали и такие мысли: «Необходимо нанести удар по реакции, изобличить темные силы, группирующиеся вокруг дворца и Лиги. Иначе бездействие будет означать примирение и слабость. Если мы не готовы понести жертвы, как же вести борьбу?» Но тогда почему же его возмущали доводы Кондарева? Из-за сестры или потому, что такое толкование оскорбляло его нравственное чувство? Выходит, он еще не готов перейти рубеж, за которым надлежало следовать логике революции и вообще политической борьбы, от Адама и Евы до наших дней. На полях сражений он перешел его не рассуждая, а сейчас фарисейски возмущается… А может, причиной этого были предчувствия, сны, недоверие к этим людям, его собственное мнение, не принятое во внимание? У него, бывшего офицера с большим боевым опытом, не было сомнения, что военные круги, совершив переворот, готовы встретить восстание во всеоружии — правительство ждало его, чтобы избавиться от коммунистов. Корфонозов не верил ни на грош тем офицерам софийского гарнизона, которые считались единомышленниками: в решающий момент они могут уйти в кусты. И сколько их было таких?
Продолжая стоять у открытого окна пустого купе и покачиваясь вместе с вагоном поезда, взбиравшегося на крутой подъем, он ответил себе: «Меня отталкивает то, что все предрешено». Но тут же осознал, что снова лукавит. Нет, дело было в другом. Он это заметил и сегодня, когда зашел к Янкову, а понял уже давно и все же не хотел признаться себе в этом…
Поезд остановился в Звыничеве. На платформе не было ни одного пассажира — после переворота поезда ходили почти пустые. Одноэтажное строение с навесом вместо зала ожидания, окошечко билетной кассы, десяток кур и несколько ульев, колодец, на отполированном от постоянного прикосновения рук барабане которого отражался багрянец вечерней зари, посеревший лужок, маленький фруктовый садик и в километре — село.
В купе вошел проводник, зажег ацетиленовый фонарь и вышел. Корфонозов закрыл окно — поезд должен был войти в длинный туннель. Пар локомотива с шипением облизывал грязный щебень вдоль линии. Поезд тронулся, и чемодан затрясся в багажной сетке. Корфонозов присел на диван. Несмотря на скудость своих средств, он ехал в вагоне второго класса — привычка, оставшаяся с офицерских лет. И то, что избегал общества простолюдинов и любил ездить с удобствами, говорило о нем весьма красноречиво. Внимание его снова сосредоточилось на размышлениях, прерванных остановкой поезда. Он попытался бежать от них, однако мыслительный процесс продолжался помимо его воли.
С пронзительным ревом поезд вошел в туннель, заполняя его оглушительным грохотом. И снова — воспоминания, сомнения, мысли, будто прорвалась невидимая запруда. Он уже не мог остановить движения ссученной нити мысли, не мог ни задержать, ни оборвать. Ведь это правда, правда!.. Напрасно ты пытаешься бежать от самого себя. Это «что — то» есть ты сам, ты сам! Видишь, какой ты!.. Кто виноват, ну кто? Отовсюду — от пола, где отдается биение стального сердца локомотива, от взвизгивающих колес, трущихся о рельсы, с потолка, где поскрипывает крыша вагона и ядовито-зеленым светится лампа, из черной пасти туннеля, наполненной едким дымом, — отовсюду стучала, грохотала, скрипела, визжала, стонала и ухмылялась простая, жалкая, глупая истина: он ни во что не верит и от озлобления, от ущемленного самолюбия стал членом партии, которая ему претит, а на деле остался все тем же офицером; с точки зрения социологии он просто ликвидатор, назначенный самим собой на эту роль в утешение за свою обанкротившуюся жизнь; и не из какого другого желания, а из желания мстить вошел он в состав центра, мстить за себя, за свою семью, за сестру… и ничего другого тут нет… Кому мстить, кому и за что? Бывшим своим друзьям, оставшимся на службе, господам из военного министерства… Хо-хо, он хочет сыграть с ними хорошенькую шутку, раздавить их, увидеть валяющимися у своих ног, а в то же время испытывает неприязнь и к другим из-за бесконечной болтовни, споров, наивных расчетов на какие-то массы и классы… Классы? Какие классы могут быть у нашего крестьянского народа? Слова, теоретические оценки, лживые, пустые слова! Армия ждет, чтобы раздавить их и его вместе с ними, потому что возврата к прошлому быть не может… Из-за глупости и злобы, из-за гордости и злобы…
Он сидел, покачиваясь, скрестив на коленях красивые белые руки. Там, позади, осталась его сестра; отругав, он бросил ее на произвол судьбы в большом умирающем доме, превращенном Кондаревым в явку… Вот простая, голая истина. Кто повинен во всем этом? Он сам!.. Нет, жизнь. Жизнь — это сумма возможностей, слабостей, предпочтений, стремлений ума, сердца и души этого крестьянского народа, измученного, как и он сам, своей исторической участью, своей судьбой… орудия, орудия в руках больших народов Востока и Запада.
