Казачинский слушал и кивал. Значит, для них человек со шрамом был просто Ваня. Старик, как он успел заметить, фигурировал в дружеских разговорах как Петрович, но как-то подспудно ощущалось, что Ване оказывают больше уважения и к нему обращаются с большим почтением. "Такой жуткий шрам, — думал Казачинский, поглядывая на рубец возле виска Опалина, — конечно, достался ему в каком-то деле… Наверное, чуть не убили его. Опасная у них работа… Но я ведь знал, на что иду. Знал? И в любом случае…"
— Ваня, а это правда, что у нас звания введут, как в Красной армии? — спросил Логинов у Опалина.
— Кто сказал? — Иван нахмурился.
— Да слухи ходят.
— Ну раз Петрович говорит, значит, дело верное, — засмеялся фотограф.
— Захотят и введут, нас не спросят, — усмехнулся Опалин. — И будем все капитаны и лейтенанты. — Возвращение к системе званий расценивалось современниками неоднозначно; многим казалось, что это шаг назад, который не может принести ничего хорошего.
— Не-не, я меньше чем на полковника не согласен, — встрепенулся Шаповалов.
Он был молодой — чуть старше тридцати — жизнерадостный круглолицый весельчак, и ничто в его манерах не напоминало о его непростой профессии.
— Мы тебя генералом сделаем, — пообещал Петрович, ухмыляясь. — Генерал Шаповалов, на которого никогда не жаловались пациенты…
— Ха-ха-ха!
— Генерал с собственным кладбищем! Чего не о каждом можно сказать! — с пафосом объявил Спиридонов.
— Да, это признак настоящего генерала, — заметил Опалин, улыбаясь.
— Заслужил, товарищи! Заслужил! Днем и ночью трудился без устали! — прокричал Шаповалов, важно поднимая указательный палец, и все захохотали так, что на них стали оглядываться из соседних машин.
Голова у Казачинского шла кругом. "Ведь где-то убили человека. Может быть, тело еще не остыло… а мы едем туда — и смеемся. — В тесной гимнастерке было жарко, лучи солнца слепили, он надел фуражку, которую держал на коленях, и поправил козырек. — Но, с другой стороны, солнце ведь светит, несмотря на то, что кто-то умер. И жизнь как-то продолжается…"
Пока они стояли на перекрестке, общий разговор принял совсем неожиданное направление. Кто-то упомянул Ромена Роллана, который как раз в эти дни гостил в Советском Союзе, и выяснилось, что Петрович и доктор читали его книги и имели о них собственное мнение, отличающееся от газетных панегириков.
— Неплохо пишет, — сказал Шаповалов. — Но — французисто.
— Это как? — спросил Опалин с любопытством.
— Ну, понимаешь, человек старается, и вроде бы герои у него есть, и события разные он умеет подать, а глубины нет. Вроде как тебе обещали описать море, а присмотришься — это не море, а лужа.
— Нет, — решительно объявил Петрович, — ты не прав. Я понимаю, что ты имеешь в виду, но море — не его тема. У него цель другая. Кто-то описывает море, а кто-то — парус.
— А еще кто-то — ракушку на берегу. А если мне неинтересны ракушки? И вообще, все французские писатели одинаковые: блеска много, а копнешь — кроме него, ничего-то и нету. Куда им до наших…
— Угу, до Алексея Максимыча, например, — ехидно ввернул фотограф.
— Я не о современных. Впрочем, я ничего против Горького не имею…
