Но сразу же проблема возникла. Когда Емеля на своей печке и в сопровождении Афанасия с Петром въехал на княжеский двор, то дворня, все кто чудо такое наблюдал: кто в обморок сразу падать начал, особенно бабы, кто визжать и голосить принимался, тоже в основном бабы, а кто напрочь дара речи лишался. От такого поведения сразу же проблема возникла: надо было как-то языки дворне так поотрезать, вернее, так прищемить, чтобы они о печке этой, которая сама по себе по двору ездит, никому ни слова, ни полбуковки. Выход из казалось бы тупиковой ситуации Тимофей нашёл очень быстро и выход тот оказался самым простым и самым эффективным. Он собрал всю дворню и заявил: если кто начнёт молоть языком насчёт печки, самостоятельно по двору ездящей, в смысле, не в тереме княжеском, а в городе или ещё где, он, Тимофей, всем без исключения дворовым мужикам, сразу же всю ихнюю мужескую гордость поотрезает. Так и сказал! Ой, что там началось! Бабы сразу же заголосили, да ещё пуще, чем при виде самопередвигающей печки, а мужики, те сразу и все как один, стали серьёзными, потому что тут же начали всех подозревать в распускании языка. Вот так просто и без лишних затрат и волнений тайна, которая ну просто не смогла бы продержаться в виде тайны и пяти минут, стала самой-пресамой нерассказываемой тайной.
Что касаемо городских жителей, там ещё проще. Сразу же, только в горницу пришлось пройти, Афанасий,под диктовку Тимофея написал бумагу, а после этого, пошёл на базарную площадь и там её зачитал.
Народ, ясно дело, увидев одного из ближних слуг князя Ивана Премудрого, да ещё с бумагой в руках, тут же побросал все свои: дела, товары, разговоры и скандалы, и вокруг Афанасия собрался. А может быть оно и хорошо, что народ до такой степени любит всякие новости, а то пришлось бы всех отлавливать и на подзатыльниках, и пинках гнать к тому месту, где Афанасий бумагу собирался зачитывать.
Так что народ, проявив любопытствующую сознательность сам, без принуждения, собрался вокруг Афанасия, а тот не заставил никого долго ждать, обрадовал всех и каждого радостной новостью. Из бумаги той следовало, что тот горожанин, и любой другой человек, который сегодня видел, как по городу печка ехала, на самом деле является сумасшедшим. А поскольку он таковым является, то согласно княжеского указа, которого, кстати, отродясь не было, но народ на такие мелочи внимания не обратил, подлежит выселению не только из города, но и из княжества с обязательным лишением всего им нажитого имущества. И, видимо уже от себя, Афанасий пояснил, что в ихнем княжестве не может быть никакого места для всяких там сумасшедших, и вообще людей, у которых голова вся больная. И что бы вы думали? Новость, которую не далее, как полчаса тому назад обсуждал весь город и аж захлёбывался от восторга и от грядущих перспектив насчёт проезда печки по городу, сразу же исчезла как испарилась, без следа и даже напоминания о нем. Тут же, не сходя с места, выяснилось, что печку, которая сама по себе ехала по городу, не видел никто! Вот так вот! Учитесь!
***
И вот с того самого, первого дня, жизнь Емелина превратилась в сказку, действие которой происходило не иначе, как в раю. В тот же день ему выдали одёжку, да не крестьянскую: холщовые штаны с рубахой и лапти на верёвочке, на шею. Выдали ему одёжку самую настоящую, почти княжескую, это Емеля так решил. Рубаха красная, штаны - синие, даже кафтан дали, во как! А самое главное, на такое наверное даже Щука не способна, выдали Емеле сапоги, ей Богу, самые настоящие! Наверное не надо объяснять, как обрадовался тем сапогам Емеля, правда ноги Емелины тем сапогам вовсе не обрадовались. Да и с чего бы им радоваться, если они в своей жизни ничего кроме пыли и грязи под собой не видели, это летом, а зимой, валенки видели, вот и все их капризы с развлечениям. А тут сапоги, которые со всех сторон прямо как гири пудовые, ногу сжимают, да ещё натирают всё, начиная с пальцев и заканчивая пятками, больно же! Но Емеля хоть и страдал нестерпимо, приказал и себе, и ногам, терпеть и на жизнь сказочную и ласковую не жаловаться.
"Оно ведь как, - морщась от боли рассуждал Емеля. - к жизни, которая вдруг переменилась и стала совсем другой, к ней привыкать надо. Неважно куда она изменилась и какой стала: хорошей или плохой - все едино, без привычки трудно. Ничего страшного, привыкну. А что сапоги, так новые они, потому такие неудобные. Мужик один рассказывал, новые сапоги они всегда такие, всегда неудобства доставляют".
Ну а дальше: загнали Емелину печку в какой-то сарай, правда его наполовину пришлось разобрать, чтобы печка прошла, но это мелочи, не сам же разбирал. Тот же сарай Емеле и под будущих курей определили.
