Был он до того умельцем, что даже печку свою переделал и теперь она ездила по деревне не хуже тройки вороных, ну разве что помедленнее. Он даже избу переделал - разломал одну стену и сделал ворота, как в амбаре. Надо ему куда поехать, он ворота открывал, печка выезжала. Емеля садился, вернее, ложился на печку, и поехали. Вот что удивляло деревенских жителей, как печка сама дорогу находила и всегда знала, куда Емеле ехать надо? Вот здесь мужики, да и не только мужики, затылки-то и чесали, и никак не могли понять, в чём здесь премудрость техническая заключается?
Оно и понятно, мужское население деревни занималось двумя видами трудовых занятий: меньшая часть - ловила рыбу в Самом Синем море, а большая часть - пахала пашню и выращивала хлеб. Да, были ещё двое, те охотой промышляли, правда злые языки говорили, что они разбойники самые настоящие, а охота, это так, для отвода глаз. Так вот, мужики никак не могли сообразить, как это так у Емели получается, что печь сама по деревне ездит? Самые смелые в своих предположениях, а по общедеревенскому мнению - пустобрёхи законченные, выдвигали версию, что без волшебства здесь не обошлось. Но деревенские прекрасно знали, в деревне друг за дружкой догляд будь здоров какой, ничего не спрячешь, не укроешь, что Емеля дружбы с Бабой-Ягой не водил, а других волшебников в окрестностях отродясь не было.
Поэтому мнение насчёт Емели и его печки чудесной, в частности, было - у мужика руки золотые, чинит всё, что ни принесёшь и как ни сломаешь, потому и печку свою тоже починил, вернее, переделал, вот она и ездит. Так что жил себе Емеля, не тужил и наверное, жизни радовался.
Единственное, за чем Емеля следил ревностно, так это за конкурентами. Оно ведь как бывает, сломает мужик что-нибудь и жалко ему денег-то, Емеле платить. Вот он и начинает сам мастерить-ремонтировать то, что сломал. Ведь не понимает, дурень, что только время зря теряет. Лучше чем-нибудь другим занялся, толку будет больше.
А Емеля, он как чувствует что ли, подъедет на своей печке, посмотрит как мужик имущество курочит и дальше поедет. И что удивительно, кстати, некоторые на это внимание обращали, да кто их слушать будет?!
Как Емеля посмотрит на такого умельца и на его занятия, у того, умельца этого, всё начинает из рук валиться. Если до этого хоть что-то получалось и теплилась надежда, что починит он железяку свою, чтоб ей, то после визита Емелиного, что ни делает, только хуже становится. Помучается мужик, помучается, доломает имущество до такого состояния, что одна ему дорога - на помойку, да и пойдёт к Емеле, почини, мол.
А Емеля усмехнётся бывало, ляпнет что-нибудь этакое про руки, откуда они растут и в какую сторону вывернуты у мужика того и скажет, мол, приходи денька через два-три, и плату назначит. Придёт мужик в указанный срок, глядь, а оно, то, что сначала само сломалось, а потом доламывать начал - лучше новенького, вот так-то!
***
Наверное всё это Старуха рассказывала Царице не потому, что сама уж очень интересовалась талантами Емелиными. Скорее всего, ей, Старухе, просто-напросто хотелось поговорить. Судите сами, с утра-пораньше она конечно говорит, вернее, Старика ругает. Старик обычно молчит, поэтому разговора, как такового, не получается. Монолог получается. Потом, когда Старик к Самому Синему морю уезжает, Старуха одна остаётся и поговорить-то ей не с кем. Не будешь же с курями разговаривать? А вечером, когда Старик домой возвращается, опять поговорить можно, в смысле, Старика поругать. И опять Старик молчит, опять монолог.
А женщина, она так устроена, что поговорить для неё, ну и поругаться конечно, первое дело после того, как детей рожать. Сегодня же, человек в доме новый, незнакомый, а это получше всякого праздника для женщины будет. Вот и разговаривала Старуха, вернее говорила, а Царица, так та всё больше молчала, иногда только слово в разговор вставляла.
За разговорами да хлопотами по хозяйству и не заметили, как мужчины из бани вернулись, напаренные все и чистые. Старик с царевичем вошли в избу шумно, это они так своё удовольствие от бани и веников показывали. Одеты были в одинаковые рубашки и штаны и выглядели, ну прямо как отец с сыном, хоть и не были похожи друг на друга.
У Старухи все было готово, и она пригласила гостей, хоть и нежданных, но дорогих, к столу, хлеба-соли отведать, наверняка голодные же.
Расселись за столом. Старик было собрался налить царевичу бражки, да вспомнил, что тот не знает и не представляет себе что это такое. Его-то в бочку ещё совсем мальцом законопатили, не пил он тогда бражку-то. А покуда в бочке плавал и рос там, бражку тоже не пил, не было её в бочке.
Немного замявшись, Старик налил бражки Царице и Старухе, ну и себе конечно, а царевичу квасу налил.
- Ты не обижайся, царевич. - видя его удивление сказал Старик. - Хмельное это, а ты его ещё ни разу и не пробовал. Вещь вообще-то хорошая, но это если меру знать, а если не знать, то зло наипервейшее. Поэтому, пей-ка лучше квас, он полезнее. А захочешь хмельного попробовать, сам себе наливай.
