— Велено тебе, Иван Осипыч, немедля прибыть в Кострому.
Ксения Ивановна приняла Сусанина в своем «осадном» дворе, и только здесь приоткрыла тайну:
— Под Костромой вновь появились поляки. Они охотятся за Михаилом. Они хитры и коварны, и под любым обличьем могут пробраться в наш двор. Очень опасаюсь за сына. Отвези его в имение. Только на тебя я могу положиться, Иван Осипович.
— А ты, матушка Ксения Ивановна, разве не поедешь с сыном?
— И рада бы, Иван Осипович, но лучше мне здесь остаться. Пусть вороги думают, что мы с Мишенькой в Костроме.
Сусанин раздумчиво поскреб бороду.
— И на какой ляд разбойникам молодой боярин понадобился?
Ксения Ивановна первый паз в жизни обманула:
— Никак большой выкуп хотят вытребовать.
Мать долго и сердобольно прощалась с сыном, не удерживая безутешных слез, а затем обняла и Сусанина.
— Ты уж порадей, Иван Осипович. Убереги сына моего единственного. Христом Богом тебя умоляю. Убереги!
— Непременно уберегу. Веришь мне, Михайла Федорыч?
— Верю, Иван Осипович. Не тревожься, матушка.
— Благословлю вас иконой пресвятой Богородицы.
Агрипина Егоровна, увидев внука, ахнула:
— Господь с тобой, Мишенька! Едва признала тебя.
Мудрено признать. Прибыл молодой боярин в облезлом крестьянском треухе, видавшим виды овчинном тулупе и… в лаптях.
— Чай, ноженьки застудил? Аль другой обувки не сыскалось?
— Так надо было, барыня, — молвил Сусанин. — Ты обогрей Михайлу Федорыча, а я в Деревнищи наведаюсь. Надо с мужиками потолковать. Нет ли у них каких-нибудь вестей? Чуть чего — сразу же вернусь.
— Спасибо тебе, Осипыч. Никогда не забуду твоей заботы. Ты мне, как второй дедушка. Помнишь, как я тебя дедушкой Ваней назвал?
— Да как же не помнить, Михайла Федорыч? То в митрополичьем саду было, когда яблоньки сажали.
Сусанин поехал в Деревнищи на тех же санях. Дорогу передувало снежной порошей. Иван Осипович глянул на небо, кое заволокло нависшими сумрачными тучами. Небось, после полудня метель-завируха закрутит. Мужики, поди, стожки с сенокосных угодий перевозят. Ныне же в одиночку лучше не соваться. Сподручней артелью в непогодь за сеном ездить. Пережидать же долгую непогодь нельзя: март на носу, а он всяким бывает. Так, порой, дороги развезет, что ни одни сани не проедут. Надо покалякать с мужиками…
Ехал, думал о крестьянских делах, и в то же время нет-нет, да и беспокойная мысль проскочит. Ксения Ивановна не зря всполошилась. В Костроме только и разговоров о каком-то появившемся отряде ляхов. Необычном отряде. Рыскает по уезду, но жестокими разбоями не пробавляется. Налетят на деревеньку, поживятся съестными припасами и далее куда-то уходят. Словно ищут кого-то. Но не ради же пятнадцатилетнего отрока они проникли в Костромской уезд. Тогда чего ради?
Смутно в голове Сусанина, как этот тусклый предметельный день.
В Деревнищах все Сабинины были дома. Внуки с шумом и гамом вцепились в деда.
— Дедуся приехал!
Обрадованная Антонида тотчас загремела в печи ухватом, а Богдан помог тестю разоблачиться.
— Скоро же ты, батя. Зачем в Кострому-то ездил?
— Опосля поведаю.
Только сели за стол, как в избу вбежал взбудораженный отец Богдана.
— Ляхи в деревне! Прячьте пожитки!
У Сусанина екнуло сердце.
— Много?
— Десятка четыре. Побегу к себе задами!
Иван Осипович уже ведал, что поляки стояли в селе Вороньем, разоряя округу. Дважды приходило на костромскую землю и воинство пана Лисовского[224], кой, как, говорили в имении, ушел под Ярославль. Господи, кто ж напал на Деревнищи?
Иван Осипович метнул озабоченный взгляд на зятя.
— Беги, что мочи в Домнино и упреди молодого боярина Михаила Романова.
— Может, на санях, батя? — накидывая на себя армяк, спросил Богдан.
— Какие сани? Пока запрягаешь, ляхи в избе будут. Беги! Торопко беги. Пусть боярин немедля в Кострому уезжает.
Иван Осипович наскоро попрощался с зятем, а затем повернулся к Антониде.
— А ты, дочка, забирай детей — и на сеновал. Да поглубже заройтесь.
— А как же ты, тятенька?
— Кому нужен старик? Поспешайте!
Едва дочь и внуки укрылись на сеновале, как в избу ворвались ляхи. Не ведал Иван Осипович, что в деревне оказались поляки, посланные самим королем Жигмондом. Они сбились с пути и угодили в Деревнищи. Один из них, рослый, с пышными палевыми усами тотчас произнес:
— Крестьяне сказали, что ты являешься старостой. Так?
Ходкевич отрядил поляков, умеющих неплохо говорить на русском языке. Таких немудрено было выискать, ибо ляхи чуть ли не десять «смутных» лет знались со многими изменниками-боярами и их холопами.
— Отпираться не буду.
— Недурное начало, Ивашка Сусанин… Если ты староста, то прекрасно знаешь, как пройти в село Домнино.
Иван Осипович спокойно ответил:
— Ведаю, панове.
— Да ты отменный русский мужик! — хлопнул Сусанина по плечу пышноусый пан. Будем дружить, нам нужны такие люди. Меня зовут ротмистр Ковальский. Я дам тебе два злотых, когда ты приведешь нас в село.
— Так не пойдет, пан Ковальский. На два злотых избы не срубишь.
— Ну, хорошо, хорошо. Я не знаю, сколько стоит русская изба, но я тебе дам десять злотых.
