— Другой разговор, пан. Но полвина — вперед.
Ковальский вытянул кошелек.
— Получай. Рыцари никогда не обманывают.
— Благодарствую, пан, но хочу упредить, что дорога туда дальняя, да и ту снегом завалило. Дай Бог к вечеру дойти.
— Долго, Сусанин.
— Можно путь вдвое и укоротить, но тогда надо оставить коней и идти через лес.
Паны посовещались и высказали свое решение:
— Нам дорог каждый час, староста. Веди через лес.
Ковальский жаждал быстрее захватить Михаила Романова, за коего король обещал ему высокий чин полковника, богатое земельное владение и пять тысяч злотых. И эта жажда настолько возобладала, что ротмистр решил на время оставить коней, ведая, что без них он не останется, ибо в имении Романова наверняка окажется добрая конюшня.
Прежде чем выйти из избы ляхи похватали в доме все съестные припасы, а Иван Осипович помолился на киот, поцеловал икону Господа и молвил:
— Пожалуй, и я возьму ломтик хлеба на дорожку.
Сусанин повел «воров» совсем в другую сторону от Домнина — к Исуповским болотам, заросшим мелколесьем. Допрежь шли ложбиной реки Кобры, повернули к маленькой деревне Перевоз, расположенной при впадении Кобры в Шачу, а затем вступили в глухие дебри.
Иван Осипович, опираясь на посох, шел в заячьем треухе и овчинном тулупе. Идти было тяжело: зима выдалась снежная, навалив высокие сугробы. А тут еще и метель не на шутку разыгралась.
«Сам Господь мне помогает. Крути, верти, метелица!».
Верст через пять почуял, что едва вытягивает недужные ноги из рыхлых сугробов. Взмолился про себя: «Милостивый Господи, дай сил превозмочь недуг. Ради благого дела, умоляю тебя! Я уж, слава тебе Господи, отжил свой долгий век. А вот Михайла — совсем еще отрок, ему жить да жить. Помоги мне Спаситель, поплутать до вечера, дабы Романовы успели добраться до Костромы. Помоги, всемилостивый!»
Никогда еще так горячо не молился Иван Осипович. И всемогущий Бог придал ему животворные силы.
— Долго еще, староста? — прикрывая воротом слипшиеся от снега глаза, спросил Ковальский.
— Не столь и далече, пан. Почитай, полпути прошли. Еще крюк лесом — и к селу выйдем.
— Таким дремучим?
— Сам же, пан, просил найти путь покороче.
— Шагай, пся крэв!
В лесу бесновалась нещадная метель. Через час ляхи настолько выдохлись, что среди них начался ропот:
— Надо сделать привал, ротмистр.
— Мы совсем обессилили!
— Хорошо, — тяжело дыша, согласился предводитель шайки. — Прячьтесь под сосны. Всем перекликаться! Из-за этой проклятой метели ни черта не видно… Ты не заблудился, староста?
— Господь с тобой, пан. Я в этом лесу каждое деревцо знаю. Еще чуток и мы будем в Домнине.
Уверенная речь старика несколько окрылила Ковальского. Он и не смекнул, что староста водит их по лесу неприметными кругами, все дальше и дальше удаляясь от Домнина.
После привала, запорошенные снегом ляхи, вновь двинулись гуськом за старостой. Зло чертыхались, выбиваясь из последних сил. Но откуда у этого старика силы черпаются? Он также едва вытягивает свои длинные ноги в лаптях.
Долгим еще оказался «чуток» Сусанина. День клонился к вечеру, а дьявольская метель становилась все свирепей и беспощадней.
Иван Осипович окончательно обессилел, но он был доволен: дошли его молитвы до Господа. Разбойникам уже не выбраться. Как он хотел отомстить ляхам за поруганную ими Русь, и вот сбылась его греза.
— Ты заблудился, подлый старик! — хриплым, осипшим голосом выкрикнул Ковальский.
— Неправда твоя, пан. Еще треть версты — и мы в Домнине.
Иван Осипович сел на сугроб и вытянул из-за пазухи горбушку хлеба.
— Пожую малость, панове.
Панове также повалились на сугробы. Один Ковальский привалился широкой спиной к сосне.
Иван Осипович жевал хлебушек и вспоминал мальчонку в алом кафтанчике. Тот, раскинув ручонки, бежал к нему и весело кричал: «Дедушка Ваня!». Повис на груди, прижался всем теплым тельцем. Господи! Да разве мог он предать этого милого отрока?.. Хлебушек кончается. Прощай, родимый…
— Вставай, старик! Я дам тебе сто злотых, за то, что ты приведешь нас к царю Михаилу.
— К царю?.. Никак спятил пан.
Иван Осипович негромко рассмеялся, затем поднялся из сугробов и, опираясь обеими руками на посох, увесисто молвил:
— Вот и настал ваш последний час, ироды. На погибель я вас привел.
Ляхи оцепенели, поняв, что этот сухотелый, седовласый старик сказал страшную правду.
— Врешь, пся крэв! — заверещал Ковальский.
— Истинный крест, нечестивцы, — усмехнулся Сусанин. — Скоро ноченька вас накроет. Замерзнете в снегу и сдохните, как собаки. Тьфу, поганые стервятники!
— Снять с него тулуп! — в бешенстве заорал Ковальский.
Иван Осипович остался в одной белой рубахе, спускавшейся ниже колен.
— Повторяю, я дам тебе сто злотых, если выведешь нас из леса.
— Подавись своими злотыми, душегуб.
— Тогда мы тебя изрубим на куски. Но подыхать ты будешь медленно. Вначале мы отрубим тебе руки и ноги, и лишь напоследок — голову.
— Дело для злодеев привычное.
Сусанин истово перекрестился.
— Живи, святая Русь!
И тотчас засверкали жестокие сабли.
Погиб великий патриот земли Русской, но память о нем будет вечна…
