— Едва не засекли, но и я маху не дал. В том бою пятерых ляхов зарубил.
Умел же приврать Наумов! Никакая сабля по его руке не проходилась. Во время пожара на него упала огненная головешка. Сотник взвыл: ожег покрылся пузырями, добро войсковой лекарь облегчил его участь.
После доклада боярина Разрядного приказа, Иван Грозный долго молчаливо сидел в кресле. Глаза его были мрачны и тревожны. Первые годы победоносной войны завершились. Ныне война приняла затяжной и малорадостный период. Всё больше городов вновь возвращаются к Речи Посполитой. Нужны свежие полки. Но где их взять?..
— Воеводой назначить Бутурлина. Пусть идет на подмогу Пскову… Кто вестником прибыл?
— Ивашка Наумов.
Наумова царь ведал по опричным делам. Малюта его не раз нахваливал.
— Как он? — сухо поинтересовался Иван Васильевич.
— В руку был уязвлен, но рана затянулась, великий государь.
— Добро. В Ростове воевода преставился. Повелю отправить на место Сицкого.
В Разрядном приказе были свои намётки, но боярин не посмел возразить царю, да еще с таким суровым лицом.
Наумов был на седьмом небе. Хоть и говорят, что счастье в оглобли не впряжешь, но на сей раз, оно само в руки на крыльях пожаловало. Воеводой! В древнейший город Руси, кой о войне лишь понаслышке ведает. Тут тебе и непомерная власть, и покой, и сытая жизнь. Ну и подвезло ж тебе Иван Семеныч! Явилось, как красно солнышко.
Если Сеитов въезжал в город неприметно, то Наумов ростовцев за два дня предварил. Земский староста завздыхал, заохал:
«Опять граду лишние расходы. Новый воевода повелел встретить по старинке, с хлебом-солью, колокольным звоном и добрым пиром. Сей пир в копеечку обойдется. А где копеечку взять? И без того ремесленный люд на торгу и крестцах горло дерет: „Вконец пошлинами задавили! Никакого житья нет!“. Лихо стал в Ростове за последние годы. Но как-то надо выкручиваться. Наумов — известный опричник. Чу, жестокий, многие боярские головы порубил. Придется и своей мошны не пожалеть».
Три дня праздновал свое воеводство Иван Наумов, а когда протрезвился, то в первое же утро услышал чей-то приглушенный детский плач.
— Это еще что такое? — недовольно вскинул брови Наумов?
Отвечал старый дворецкий Евлампий, кой еще служил Сеитову:
— То малец сенной девки Полинки, батюшка воевода.
— С ума спятил, старый пес. Кто посмел в воеводских хоромах девку с дитем держать?
С первых же дней Иван Наумов решил предстать перед ростовцами грозным властителем.
— Тут, вишь ли, какое дело, батюшка воевода… Необычное дело, — замялся Евлампий.
— Не тяни кобылу за хвост! — прикрикнул Наумов.
— Девка-то не простая. Третьяк Федорыч помышлял ее в жены взять, да не успел. Царь на войну отрядил.
— Сеитов?! — изумился и несказанно обрадовался Наумов.
— Сеитов, — кивнул дворецкий.
— А теперь, старый хрыч, поведай мне об оном деле во всех подробностях. И дабы ничего не утаивал, а то прикажу плетьми запороть!
«Старый хрыч» насмерть перепугался, и обо всем рассказал.
Наумов довольно потирал ладоши. «Вот теперь и поквитаемся, Сеитов!», — ожесточенно подумал он. Тотчас отдал приказ:
— Старуха Никитишна нужна мне как беззубому орех. Прочь со двора! И сенную девку с приблудышем прочь!
— Так куда ж им податься, батюшка воевода? В городе даже Христа ради никто уже не подает.
— А по мне пусть сдохнут!.. И тебя боле держать не стану. Стар для дворецкого.
Евлампий упал Наумову в ноги.
— Смилуйся, батюшка воевода! Некуда мне сойти. Намедни псарь Никешка в озере утоп. Он дворовым псам корм выносил. Оставь, Христа ради, в его место.
«Смилостивился» Наумов. Пусть каждый слуга изведает, что даже дворецкий в псари перемещен. У нового повелителя не забалуешь.
Старая мамка Никитична, согбенная, подслеповатая, опираясь на клюку, шла вкупе с Полинкой, ворчала:
— Злой ордынец. Изувер треклятый. Накажет его Господь.
— Накажет, Никитишна. Худой человек, — сквозь слезы вторила старухе Полинка, коя вела за ручонку двухгодовалого Егорушку.
— Туда ли сопутье торишь, голубушка? Не заблудиться бы.
— Не тревожься, Никитишна.
У Полинки было настолько постыло на душе, что ей не хотелось ни с кем говорить. От воеводы она узнала страшную весть. Ее возлюбленный, от коего она заимела сына, погиб в сече с ляхами. Погиб! Его нет в живых.
«Любый, любый, — шептали ее соленые губы. — Как же ты не уберегся от злого ворога? Как же Господь тебя не сохранил? И как мне жить теперь без тебя?..».
Встречу попадались ростовцы. Мужики недоуменно пожимали плечами, а бабы останавливались и сердобольно охали:
«Батюшки-светы! И чего это Полинка вся зареванная?».
А Полинка, никого не видя и ничего не слыша, с убитым, мученическим лицом, шла к дому бортника Пятуни, кой находился неподалеку от храма Николы на Подозерье, и в коем она бывала не единожды.
Дверь избы была закрыта на огромный замчище, что явилось для Полинки полной неожиданностью. Она растерянно опустилась на крылечко и молвила:
— Куда-то запропастились хозяева.
— А ты сказывала, что Авдотья всегда дома.
— Всегда, Никитишна. А ныне невдомек мне.
Вскоре всё прояснилось. Вышел мужик из соседней избы и молвил:
