В избу Ивашки Сусанина староста наведался неделю назад. Самого хозяина в избе не было. Мать ответила, что Ивашка пашет земли ростовских огородников, чем вовсе не удивила Курепу. Земский староста хорошо ведал, что сей «чудаковатый» мужик еще в прошлую весну взялся за соху. Вот тогда он диву дался: Ивашка, то у владыки Давыда служил, то у воеводы Сеитова, и вдруг обратился в смерда-оратая.
Покачал головой, но в столь резкую перемену не вдавался: Ивашка справно платил все пошлины, жил тихо, ни в каких худых делах замечен не был. Пусть на соху налегает, коль другого занятья не сыскал. Мужик здоровущий, поди, за сохой играючи ходит.
Полинка же Курепе отказала:
— Прости, Демьян Фролович, но я у Сусаниных прижилась. Никуда больше не пойду.
— Да я тебя и с дитем возьму. Ничем не обижу. Вновь за свою любимую работу примешься. Это тебе не за прялкой с куделью сидеть. Не для того тебе руки дадены.
Но Полинка ни на какие уговоры не поддавалась. И все же земский староста, обладая в городе большой властью, держал в уме и другие резоны, но применять их не довелось: идти против воеводы он не захотел.
Наумов же как-то спросил:
— Кто это Полинку пригрел?
— Ивашка Сусанин.
— Кто такой? Что за человек?
Курепа поведал, и тотчас изумился ожесточившемуся лицу воеводы.
— Первым слугой у Сеитова был?! Да как же ты раньше меня о том не оповестил?
— Так мало ли кто у воеводы служил. Мне и не к чему, Иван Семеныч, — развел руками староста.
— А откуда сей Ивашка в Ростов заявился?
— Даже в тюремных колодках не отвечал. Одно твердил: владыке Давыду скажу. А владыка ныне далече, где-то в опальной келье нудится.
— И без Давыда всё изведаю… Винцом Ивашка пробавляется?
— В лежку у кабака, кажись, не видели. Но какой мужик винцо не уважает? Еда да баня, кабак да баба — одна забава.
На другой день в слободку, что во Ржищах, к Иванке, изрядно прихрамывая, подошел долговязый мужик с холщовой сумой за плечами. Иванка только что вывел лошадь на межу и присел на молодую травку перекусить.
— Никак пашешь, милок? — спросил мужик. Был он в затрапезном зипунишке и в лаптях. На голове — вылинявший войлочный колпак, в правой руке — посошок.
— Пашу, — немногословно отозвался оратай.
Мужик зоркими глазами окинул вспаханный загон.
— Добрая пахота. Сразу видно толковую работу. Вот и я когда-то крестьянствовал. Походил за сошенькой. Ныне же и двух сажен не пройти.
— Чего ж так?
— С ногой хворь приключилась. К знахарке ходил, да всё ее снадобья пошли не впрок. Уж так отчаялся!
— Не всякая знахарка исцеляет. Другую поищи. Надежду не теряй.
— Да всё так, милок. Пока хворый дышит, он надеется… Посижу с тобой, милок, и мне пора перехватить.
— Чего с сумой-то? Аль странствуешь?
— Нужда довела. Какому барину убогий мужик нужен? Вот и ковыляю по городам и весям. Больше люблю в деревеньках останавливаться. И где я только не побывал… Хошь из скляницы глотнуть? Не побрезгуй.
— Чего ж не глотнуть? Не пить, так на свете не жить.
— Золотые слова, милок. Я не скряга, хоть до донышка пей.
— Благодарствую.
Иванка отпил треть скляницы и потянулся к ломтю хлеба. А мужик довольно огладил длинными перстами окладистую бороду. Изрядно хлебнул детина, разговорчив станет. В склянице винцо не простое, а сорокатравчатое, крепости отменной. Такое винцо любой язык развяжет.
Обождав малое время, мужик молвил:
— Горожанину так не вспахать. Ловко же ты земельку поднял. Никак ране много лет в страдниках ходил. Может, я и бывал в твоей деревеньке. Далече ли?
Иванка глянул на мужика настороженными глазами.
— Окромя Ростова нигде не пахал. Дело не хитрое.
— Не скажи. Мне-то уж лучше ведать. Ростовцы больше всего торговлишкой да разными ремеслами промышляют. Ты ж — пахарь отменный.
Мужик добродушно рассмеялся, шутливо пальцем погрозил:
— Э, милок. Меня не проманешь, хе-хе. Ведаю крестьян. Вечно туману напустят. Ну, да Бог с тобой, пойду и дале по деревенькам. Какой из них поклониться?
— Каждой. Русь на оратае держится.
— Твоей же трижды поклонюсь, и всем твоим сосельникам поведаю, какой ты знатный пахарь. Как деревенька-то называется?
— Ты что глухой? В деревнях не крестьянствовал.
— А тебя, гляжу, и винцо не берет… Дале пойду. Прощевай, милок.
Нищеброд вскинул суму за плечи и поковылял вдоль межи. Иванка проводил его хмурыми глазами. Лицо мужика показалось ему знакомым, хотя он не ростовец: по говору — москвитянин. Странный человек. Ни с того ни с чего принялся вином угощать, и всё назойливо норовил про его, Иванкину, деревенскую жизнь изведать. Всё это, кажись, неспроста.
Наумов же, выслушав «убогого», подумал: коль Ивашка скрывает свое прошлое, рыльце у него в пуху. Всего скорее, он что-то натворил в одной из деревенек, а затем решил запрятаться в Ростове. Земские люди взяли его «за пристава», но выбить из него подноготную не довелось: владыка Давыд к себе забрал и тайну Ивашкину спрятал.
Некогда большой любитель сыскных дел загорелся. В Наумове вспыхнула былая страсть к «выискиванию и вынюхиванию крамолы и измены». Ивашка, доброхот Третьяка Наумова, будет уличен. И сотворено это будет изощренно.
Воевода вызвал послужильцев и произнес:
