Ростовцы немало подивились, когда признали в переднем всаднике Третьяка Сеитова. Как из-под земли вырос. Некоторые даже перекрестились, как будто увидели перед собой покойника, вернувшегося с того света.
— Вот те на! А Наумов вякнул, что сгиб наш воевода. Здрав буде, Третьяк Федорыч!
— Здорово, ростовцы! Никак не забыли?
— Доброе скоро не забывается. Нравен ты был граду.
Воевода направил, было, коня к воеводской избе, но ростовцы сказали:
— Наумова и дьяка, чу, на Москву в приказ вызвали. Ден пять назад отъехали.
— В хоромы загляну.
Калитка дубовых ворот оказалась закрытой. Сеитов постучал о калитку железным кольцом и сразу же послышался злобный лай собак. В оконце выглянул бывший дворецкий.
— Батюшки светы, Третьяк Федорыч! Живехонький!..
На лице Кузьмича была такая неописуемая радость, что Сеитов сам растрогался и крепко обнял расплакавшегося старика.
— Ну, будет, будет слезы лить, Кузьмич.
— Да как же не лить, государь мой? Уж не чаял тебя увидеть. Вот Никтишна порадуется.
— Жива мамка… А как Полинка?
Когда Кузьмич поведал печальную повесть, у Сеитова сжались кулаки.
— Подлый человек. Жаль, в Москву укатил, а то бы вызвал его на поле[173]. Мерзавец!
— Худой человек. Меня к псам приставил.
— Более, Кузьмич, не будешь на этом поганом дворе жить. Пойдем со мной в избу бортника Пятуни.
Полинка как увидела Сеитова, так и рухнула на пол. Третьяк Федорович опустился на колени и обхватил побледневшее лицо девушки ладонями.
— Да ты что, Полинушка? Очнись, приди в себя. Ладушка ты моя!
Полинка открыла глаза, вздрогнула, а затем издала сладостный стон и выдохнула:
— Любый ты мой…
Третьяк увидел на лавке оробевшего мальчонку, и его обуяла еще большая радость. Сын, сыночек! Как похож! Господи, какое же это счастье!
На другой день Третьяк Федорович нанял ямщичий возок и попрощался с Кузьмичем и Никитичной.
— На Москве в моем доме будете век доживать. А вам, Пятуня и Авдотья, земно кланяюсь за Полинушку, за добрые сердца ваши.
— Да ить Полинка нам, как родная дочь. Ты уж береги ее, Третьяк Федорыч, — смахнув узловатым кулаком слезу со щеки, молвил Пятуня.
— Пока буду жив, мать сына моего горя не изведает. В Свияжском храме и обвенчаемся.
— Ох, как далече ехать, — вздохнула Никитична.
— Ничего, мамка. Ныне и в Свияжск дороги проторены.
— Благословлю вас, дитятки. Да храни вас Бог.
Миновало полгода, как Иванка на руках с Тонюшкой явился в селище беглых мужиков. При первом взгляде на избы Иванка понял, что они срублены лет десять назад — добротно, из красной кондовой сосны. Виднелись и бани-мыленки, и огороды, и выкорчеванные огнища, засеянные житом. Посреди селища красовалась искусно вырубленная часовенка. У края села на луговине паслось несколько буренок.
«Изрядно мужики обустроились. Но как-то они чужака повстречают?»
Встречу Иванке вышли трое сосельников. (Никак о появлении неведомого человека с топором упредили девки, что собирали ягоды в малиннике).
— Здорово жили, мужики, — в пояс поклонился селянам Иванка.
Мужики схватчивыми взглядами оглядели незнакомца. Рослый, дюжий, русобородый; серые глаза усталые, мученические; но больше всего удивило, что на руках молодого мужика дите малое. Что ему надо и как он сюда угодил?
С той поры, как беглые обосновались на Мезе, сюда не ступала нога человека. Мужики жили вольно, без барщины и оброка, и чаяли, что про оное глухое место, окруженное дремучими лесами и болотами, не изведают никакие сыскные люди. И вдруг появился этот странный человек с худеньким дитем и с торбой за плечами.
— Ты один, аль за тобой еще люди придут? — прервав молчание, вопросил коренастый пожилой мужик с пегой бородой в седых паутинках.
— Не придут.
— А сам как здесь оказался.
— Долгий сказ, мужики.
И тут Тонюшка подала свой блеклый расслабленный голос:
— Пить хочу, тятенька.
Мужик с пегой бородой хмыкнул и строго произнес:
— Бес с тобой. Идем в избу.
В избе сидела за прялкой девушка лет пятнадцати. То была Аленка, милолицая, ладная, с тугой пшеничной косой.
— Его с топором зрела?
— Его, тятенька.
— Ступай в горенку и напои девчушку, а мы тут потолкуем… Чего ж ты сразу в деревню не пошел?
— За дочкой и матерью вернулся, а мать погибла.
Мужик вновь хмыкнул.
— Чем больше в лес, тем больше дров. Коль к нам пришел, то рассказывай все без утайки.
Иванка рассказал всю правду, ничего не утаил. Хозяин избы аж головой крутанул.
— По судьбе твоей борона прошлась. Это ж надо — и отца, и мать, и жену схоронил.
— Мать, коль дозволите, я бы здесь перезахоронил.
— Надо мир спросить. Я хоть и большаком выбран, но важные дела сход решает. Надлежит тебе сызнова все миру поведать… Аленка! Кличь мать с огорода. Снедать пора.
Аленка посадила девочку на лавку, метнула на Иванку любопытный взгляд и выпорхнула из избы…
Мир, дотошно расспросив мужика, покумекал и порешил принять в деревню.
Большак Озарка Телегин молвил:
