– Но вы же сами в день прибытия сказали Одесситу, что это, скорее всего, должен быть хомячок!
– Одиссею? Сказал. Но это было всего лишь мое предположение! Кстати, почему не видно Одиссея? Правда, за последнее время мы, кажется, ни с кем так часто не виделись, как с ним, и он мне, по чести, говоря, порядком поднадоел, но он нам очень помог в сборе информации, и выпить с ним пару-тройку тостов я чувствую себя просто обязанным. Так где же он сейчас?
– Не знаю, – нехотя пожал плечами царевич, которому и самому Одессит нравился не слишком. – Вон к нам идет царь Меганемнон. Давайте, лучше, с ним выпьем.
– Агамемнон? Замечательно! Налей-ка мне в кубок, Ярион, и себя не забывай! И телохранителям тоже! Чтобы все запомнили, какое чудо соорудил Термостат!
– За нашего великого скульптора Термостата! – провозгласил тост Меганемнон прямо на ходу, и его подхватили сотни солдатских голосов.
– За наших гостеприимных хозяев! – пили следующий тост все вместе.
– За гений Демофона!
– За Меганемнона!
– За Одессита!
– Да где же Одессит?..
– За взятие Трилиона!..
– За Родоса!..
– За искусство!..
Тосты провозглашались военачальниками и солдатами один за другим и подхватывались с каждым разом все радостнее всем лагерем.
– За славу стеллийского оружия!..
– За будущую книгу!..
– За тех, кого с нами нет!..
– За прекрасных дам!..
После пятнадцатого или двадцатого тоста кому-то пришла в голову замечательная мысль (как правило, самые замечательные мысли приходят именно после пятнадцатого-двадцатого тоста) устроить триумфальное шествие.
На спину Родоса всеобщими усилиями были водружены Меганемнон, Демофон, Иванушка, Ирак, Трисей и еще трое самых популярных (а, может, первыми подвернувшихся под руку восторженным воинам) военачальников армии, и, под приветственные крики и грохот мечей о щиты, лошадь стали возить по всему лагерю, а когда лагерь кончился, то еще куда-то – вперед, направо и на север.
Под ногами великолепной восьмерки, скучившейся вместе и самозабвенно махавшей руками ликующему народу, при каждой кочке раздраженно потрескивала и прогибалась доска.
– Сейчас провалится, – упрямо покачал и без того кружащейся головой царевич и покрепче ухватился непослушными почему-то пальцами за Демофона.
– Не провалится, – отмахнулся Меганемнон. – Доска крепка, и кони наши быстры!..
И тоже приобнял поэта в надежде удержаться перпендикулярно. – А я... говорю... провалится... – поддержал Иванушку Сопромат, и в доказательство своих опасений попрыгал на скрипучей доске.
– А я говорю – не... про... ва... лит... ся!.. – стал подпрыгивать на сомнительной доске в доказательство уже своей правоты Меганемнон.
– А, по-моему, провалится, – пробасил Трисей и топнул изо всех сил ногой, держась за Ирака.
– Не провалится, клянусь Дифенбахием! – грузно подскочил на месте Тетравит.
Это и решило спор.
Доска смачно хрустнула, и весь триумвират в мгновение ока кучей-малой оказался внутри деревянного брюха Родоса.
Титаническими усилиями отделив в полной темноте одно тело от другого, оглушенные, но не протрезвевшие, триумфаторы пытались осознать свое новое положение.
– Ну, вот теперь точно не провалится, – стукнул кулаком по брюху лошади Меганемнон.
– А я говорю, провалится, – не унимался Сопромат.
– А у меня спички есть, – вдруг вступил с разговор сам Демофон.
Спички были недавно изобретенной роскошью, по цене доступной только царям. Или тем, кому цари их жаловали.
– А что это такое? – не понял Тетравит.
– Смотри, – самодовольно заявил старичок и чиркнул чем-то о подошву сандалии.
Вспыхнул яркий желтый огонек на конце тонкой деревянной палочки.
– Ого! – вырвалось невольное восклицание у Трисея. – Хорошо устроились!
– А мы там их ищем...
– С ног сбились...
В двух шагах от них, безмятежно улыбаясь и слегка похрапывая, спали в обнимку Одессит и Хлорософ.
Рядом с ними стоял заткнутый кукурузным початком большой медный кувшин.
Спичка погасла, поэт не пожалел – зажег еще одну, и Меганемнон, сидевший ближе всех, взял кувшин в руки и побулькал.
– Почти полный, – с удовлетворением сообщил он обществу.
– Не осилили, – хихикнул Сопромат.
– Ну, так мы поможем! – вышел с предложением Гетеродин.
– Агамемнон, не задерживай!..
Обойдя по кругу всю компанию, сосуд, наконец, опустел.
С приглушенным звоном выпал он из разжавшихся пальцев Иванушки на деревянное брюхо Родоса, но этого уже никто не слышал.
Всех коснулся своим прозрачным крылом нежный Опиум – бог сна.
Когда Иван проснулся, через длинную и довольно узкую щель высоко над головой просвечивало звездное небо. Звезд было немного, но были они выпуклыми и блестящими, как начищенные пуговицы лукоморских гвардейцев.
Где-то слева угадывалась кособокая луна.
"Где я?" – задумался Иванушка.
И тут же все вспомнил.
"Ну, ничего себе, чуть не до утра проспать!" – охнул он. – "Нас же потеряли уже, подумали, верно, что нас трилионцы захватили, или в море под пьяную лавочку упали и утонули! Войско без командиров осталось!"
– Вставайте! Вставайте срочно! – принялся он расталкивать кого-то, лежащего ближе к нему.
Это оказался Меганемнон.