– Для чего мне эта муть? Я и так хреново сплю.
– Муть… Эксперты – они же по крупицам собирают картину смерти! Тут царапинка, там гематомка, там ещё что. Так и раскрываются преступления. Как по мне – это искусство. Я, может, после универа тоже пойду в судмедэксперты. Как раз пока попрактикуюсь.
Суслик поёжился, с жалостью глядя на меня. Он был крепышом, но всегда закатывал глаза при виде крови, и даже прививки в школе давались ему тяжело.
– Да ладно тебе, – утешил я товарища. – Зато от меня будет польза. Мне Сева рассказывал, у них случай недавно был: мужика привезли, он типа упал с высоты своего роста на угол тумбочки, а вскрытие показало, что его сначала ударили, а потом он уже упал. Следак к ним приходил, рассказывал, что убийцу из-за этого наблюдения нашли и срок ему впаяли.
– Чётко, – цыкнул приятель.
– Санитар морга – это же как Харон наших дней! – всё больше воодушевляясь, заявил я.
Суслик задумался. Потом спросил:
– Харон – это рыба такая? Хищник, наверное.
– Ага, семейство щучьих. Неуч ты, Суслик. Говорила тебе наша классуха: иди в десятый класс, а ты попёрся в свой педколледж на физкультурника.
– С моими предками не до учёбы, – отмахнулся он. – Так быстрее работать пойду, хоть в школу, хоть на тренерскую. У нас острый дефицит квалифицированных кадров.
Он так смешно это сказал, явно повторяя услышанное где-то в педколледже выражение. И, заметив мою ухмылку, добавил обиженно:
– Ты меня позвал, обещал что-то интересное, а сам обзываешься.
– Обещал, обещал.
Я замялся. Если по дороге к Суслику меня распирало от желания рассказать приятелю всё о напасти, что настигла меня у морга, то сейчас я начал сомневаться. Теперь происходящее казалось нереальным, может, это воображение сыграло со мной злую шутку? Всё-таки не каждый день идёшь работать с трупами.
– Короче, тут такое… Только слово дай, что не будешь ржать.
– Ну, чего? – он всё ещё дулся из-за «неуча».
– Со мной вчера трупак разговаривал.
– Пф-ф…
– Да! Натурально, как я с тобой. Я спрашивал – она отвечала.
– А только ты… слышал? – уточнил Суслик, приглядываясь ко мне.
– Я не мог её слышать, это было всего лишь порождение моего мозга.
– Серьёзно?
– Наверное. А иначе я не знаю, как это объяснить. И мне не по себе.
– Ну так… Надо проверить!
– Как?
Суслик мгновенно придумал способ:
– Пойдём на кладбище. Там много мертвецов, ты попробуешь наладить с ними контакт, а я на шухере постою.
– Слушай, я же не совсем больной. Я тебе как другу…
– Так и я со всей душой. Ты представляешь, какие перспективы? Тебя по телику покажут, станешь знаменитым! Возьмёшь меня помощником? Или хоть в охранники?
Мы заржали. За что я любил Вовку: его было сложно чем-то удивить, но при этом он был наивен как дитя. Охотно поверил бы и в американскую мечту, и в вечную любовь, и в дракона с мохнатыми ушами. Посовещавшись ещё немного, мы пришли к выводу, что кладбище пока можно отложить. В ближайшие дни на работе мне и так придётся выяснить, реальных ли покойников я слышу или всё это только придурь, отголоски моего похмелья.
Скажи кто-нибудь, что буквально завтра я буду готов не просто остаться один в морге ночью, но ещё и с восторгом соглашусь отдежурить за другого, я бы долго смеялся. Никогда не знаешь, что подкинет тебе судьба.
И время быстро зашуршало листками календаря, который мне повесил на стену заботливый дед. Выбор настенного отрывного календаря, который он почему-то называл численником, всегда носил ритуальный характер.
Мой старик придирчиво изучал весь предлагаемый ассортимент и выбирал нужную тематику, следуя только ему понятной логике.
Когда я учился в школе, а мы ещё жили вместе, к деду как-то зашла соседка и начала рассказывать про своего сына. Навсегда запомнилась её фраза: «Он у меня такой умный. В календаре десять ошибок нашёл». Помню, в ту ночь я лежал и пытался представить себе придурка, который сидит и выискивает в календаре ошибки: орфографические или фактические – уж не знаю.
Понедельник – пятница – снова понедельник. Листики летели в мусорку, потому что даже перевернуть и прочитать, что там сзади, было некогда.
Работа отнимала всё свободное время. Моей задачей было принимать трупы, которые относились к нашему моргу. Самым главным было не накосячить с документами. Я вешал бирку или подписывал покойника по методу Севы. После чего труп убирал в холодильник.
Коллектив у нас был маленький, но дружный, так что всегда было у кого спросить совета. Сам я трупы не вскрывал, но часто наблюдал за работой других. Я понимал, что рано или поздно мне всё-таки придётся делать это по учёбе, потому морально подготавливал себя к худшему. По правде говоря, чем больше смотришь на трупы, тем равнодушнее становится взгляд. Но если сам вид человеческой мёртвой плоти я переносил, то волны острой жалости и приступы чувства вины очень досаждали. Я часто ощущал стеснение в груди, будто мог сделать для мёртвых что-то большее, но не делал.