На первый взгляд современная писателю литературная критика, относилась к Достоевскому-беллетристу и его эстетической позиции весьма благосклонно. Даже оппозиционно настроенные к его идейным воззрениям критики, группировавшиеся вокруг некрасовского журнала «Отечественные записки», публично заявляли, что «г. Достоевский есть один из наших талантливейших беллетристов»[330]. Однако, если внимательно вчитываться в их статьи, становится очевидным, что новаторские стилистические и смысловые приемы (полифония, диалогизм, семантическая многоуровневость) Достоевского его современники не понимали и не принимали. Касается это всех литературных критиков – как из правоохранительного, так и оппозиционного ему либерально-демократического лагеря, – см. об этом в [ЕРМАКОВ И.]. Например, Всеволод Соловьев, автор единственного безоговорочно положительного отзыва на первую часть книги Достоевского «Подросток» («Санкт-Петербургские ведомости». 1875. 1 февраля; 1 марта), констатировал, что «значительная часть» читающей публики «просто-напросто боится его романов»[331].
В сопоставительном контексте весьма примечательно, что и Тургенев – «западник»-постепеновец, и Достоевский – консерватор-охранитель, оба, до конца их жизни, были объектами бичующей сатиры друга их молодости Михаила Салтыкова-Щедрина [ИВАНОВ-РАЗ. С. 79–84].
Если уж говорить об идейной «вражде» среди писателей, то ярчайший пример такового рода отношений на русской литературной сцене являет собой поведение Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина:
Н.А. Соловьев-Несмелов в письме к И. Сурикову от 1 января 1880 г. передает следующий эпизод <…>: «Нынче ел (т. е. обедал) в трактире с двумя пишущими, из которых один сообщает другому: “Вчера, говорит, был у М.Е. Щедрина – вот и великий талант; как человек, к прискорбию, разлагается, целый вечер все ругал то Тургенева, то Достоевского <…>. Достоевского поносил и блаженненьким, и юродивым, и так, говорю, целый вечер… Тяжело было слушать”»[332].
Даже после кончины Достоевского Салтыков-Щедрин не раз с жестким сарказмом поминал его ура-патриотические лозунги, в том числе и по «еврейскому вопросу». Например, в заметке «Июльские веяния» (1882) он пишет:
Но у нас вследствие укоренившейся привычки говорить псевдонимами понятия самые простые и вразумительные получают загадочный смысл. У нас выражение «народная политика» означает совсем не общее довольство и преуспеяние, а, во-первых, «жизнь духа», во-вторых, «дух жизни» и, в-третьих, «оздоровление корней»[333]. Или, говоря другими словами: мели, Емеля, твоя неделя.
Вот эта-то «народная политика» и взялась покончить с еврейским вопросом. Она всегда и за все бралась с легкостью изумительной. И «ключей» требовала, и Босфору грозила, и в Константинополе единство касс устроить собиралась[334], и на кратчайший путь в Индию указывала. Но нельзя сказать, чтобы с успехом. Если б она меньше хвасталась, не так громко кричала, сбираясь на рать, поменьше говорила стихами и потрезвее смотрела на свою задачу – быть может, она чего-нибудь и достигла бы. Но она всегда продавала шкуру медведя, не убивши его, – понятно, что ни «ключи», ни «проливы» не давались ей, как клад [САЛТЩЕД. Т. 15. Кн. 2. С. 234].
