о Пушкинском торжестве в Москве, откуда Тургенев только незадолго перед тем воротился. Сначала ему не хотелось об этом распространяться, так досадно было; но когда он потом услыхал, что я думаю о всем, происходившем на открытии памятника, судя по русским газетам, он мало-помалу разговорился и рассказал, как ему была противна речь Достоевского, от которой сходили у нас с ума тысячи народа, чуть не вся интеллигенция, как ему была невыносима вся ложь и фальшь проповеди Достоевского, его мистические разглагольствования о «русском все-человеке», о русской «все-женщине Татьяне» и обо всем остальном трансцендентальном и завиральном сумбуре Достоевского, дошедшего тогда до последних чертиков своей российской мистики. Тургенев был в сильной досаде, в сильном негодовании на изумительный энтузиазм, обуявший не только всю русскую толпу, но и всю русскую интеллигенцию [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. 2. С. 114].
После смерти Достоевского Тургенев в личной переписке продолжал отзываться о нем в крайне неприязненном тоне. Более того, именно с его легкой руки в литературной среде появился упорный слух о «Ставрогинском грехе» Достоевского[340], т. е. о растлении им некоей маленькой девочки. Эту историю Тургенев поведал начинающему тогда поэту Николаю Минскому, когда тот посетил его в июле 1880 г. в Бужевале. В мемуарах Минского все это изложено следующим образом:
