Если у Тургенева, по его словам, «не было темперамента», то в характере Достоевского это качество проявлялось в избытке: касалось это и такой интимной сферы как сексуальность. Известно, что Белинский и Тургенев, дружески опекавшие молодого писателя, пеняли ему любовные излишества. Об этом упоминает и сам Достоевский в письме брату Михаилу Михайловичу от 16 ноября 1845 г., сетуя одновременно на дороговизну интимных услуг в Ст. – Петербурге:
Минушки, Кларушки, Марианны и т. п. похорошели донельзя, но стоят страшных денег. На днях Тургенев и Белинский разбранили меня в прах за беспорядочную жизнь. Эти господа уж и не сознают, как любить меня, влюблены в меня все до одного. Мои долги на прежней точке [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 1. С. 116].
История «Ставрогинского греха» Достоевского какое-то время существовал в виде окололитературного фольклора, дополняемая рассказами Д. Григоровича и К.В. Назарьевой – корреспондента и горячей почитательницы Достоевского.
Пристрастие к анекдоту, умело выхваченному из родного ему литературного или театрального быта, было отличительной чертой Григоровича, его второй натурой, его непреодолимой слабостью. По свидетельству Авд<отьи> Панаевой, он «обладал талантом комически рассказывать разные бывалые и небывалые сцены о каждом своем знакомом». И он рассказывал их с артистическим самозабвением, «захлебываясь и со слезами смеха на глазах», часто без всякого злого умысла, – сплетничал благодушно и обаятельно, кому угодно о ком угодно: Достоевскому о Некрасове, Белинскому и Тургеневу о Достоевском, Фету о Тургеневе и Толстом, Александру Дюма о Некрасове и Панаевой. Последствия сплошь и рядом были, конечно, далеко не веселые [КОМАРОВИЧ].
Согласно Назарьевой, в «одной литературной компании однажды возник разговор о возможности для порядочного человека совершить несомненно постыдное деяние», и Достоевский якобы сказал:
Я знал очень порядочного человека, который однажды познакомился на улице с гувернанткой и увлек не только ее самую, но и несовершеннолетнюю девочку, к которой гувернантка была приставлена. Как назвать этого господина? – Ну, конечно, мерзавцем… – Ну, так этим мерзавцем, – перебил Достоевский, – был я сам! Я был мерзавцем… Все могут быть мерзавцами под влиянием обстоятельств и настроений… [ВИКТОРОВИЧ].
Но в 1908 году несколько петербургских периодических изданий опубликовали попавший в поле их зрения сенсационный материал, расценив, впрочем, его при обсуждении как сплетню. В 1913 году история получила продолжение. В октябрьском номере журнала «Современный мир» было опубликовано письмо Н. Страхова к Л. Толстому, написанное еще в ноябре 1883 года. Здесь «Ставрогинский грех» вновь приписывался Достоевскому со ссылкой на другой источник. Речь шла об аналогичном признании Достоевского профессору Дерптского университета П. Висковатову, который якобы и рассказал все это Страхову. С этого времени ставрогинский сюжет прочно приклеился к биографии Достоевского. Иероним Ясинский – ныне забытый, а в конце ХIХ – начале ХХ в. весьма популярный писатель и журналист, имевший при всем при том репутацию сплетника и пасквилянта, с которым Минский поделился тургеневским рассказом, сначала использовал его в своей повести «Исповедь», а потом вставил, как реальное событие (sic!), в мемуарную книгу «Роман моей жизни. Книга воспоминаний» (1926). Вот как звучит этот фрагмент:
