После смерти Достоевского Тургенев писал Салтыкову-Щедрину 24 сентября 1882 г.:
Прочел я также статью Михайловского о Достоевском[353]. Он верно подметил основную черту его творчества. Он мог бы вспомнить, что и во французской литературе было схожее явление – и именно пресловутый маркиз де Сад. Этот даже книгу написал «Toutments et supplices» <«Казни и пытки»>, он с особенным наслаждением настаивает на развратной неге, доставляемой нанесением изысканных мук и страданий. Достоевский тоже в одном из своих романов тщательно расписывает удовольствия одного любителя… И как подумаешь, что по этом нашем де Саде все российские архиереи совершали панихиду и даже предики читали о вселюбии этого всечеловека! Поистине в странное живем мы время! [ТУР-ПСПис. Т. 13. Кн. 2. С. 49].
Итак, сопоставляя художественные образы Тургенева и Достоевского, можно, согласиться с Марком Алдановым в том, что в русской литературе Иван Тургенев является ярчайший выразителем античной концепции
Все люди живут – сознательно или бессознательно – в силу своего принципа, своего идеала, т. е. в силу того, что они почитают правдой, красотою, добром.
Всё пройдет, всё исчезнет, высочайший сан, власть, всеобъемлющий гений, всё рассыплется прахом…
Но добрые дела не разлетятся дымом; они долговечнее самой сияющей красоты; «Все минется, – сказал Апостол, – одна любовь останется»[355] [ТУР-ПСС. Т. V. С. 331 и 348].
С Достоевским – этим, по определению Марка Алданова «черным бриллиантом русской литературы», все обстоит намного сложнее, ибо антиномически – до парадоксальности (sic!), переплетено и запутано.
