— Товарищи бойцы и командиры! — обратился он к личному составу. — Мы с вами отправляемся на фронт. От наших с вами действий во многом будут зависеть успехи пехоты и красной конницы. Нам нужна твердая сознательная дисциплина. А кроме того — мастерство в своем огневом деле. Поэтому приказываю — в пути во всех взводах повторить основные правила стрельбы, тактики артиллерии.
Когда бойцы стали расходиться по вагонам, Иванов на минутку задержал Украинского и сказал:
— А в твой взвод я буду наведываться чаще. Вместе позанимаемся с разведчиками.
И вот эшелон в пути. Мерно постукивают колеса вагонов на рельсовых стыках, из открытых дверей теплушек доносятся звуки гармошек и песен. Но уже сразу за разъездом Дорис в эшелоне воцарилась тишина. Как и предусмотрел командир дивизиона распорядком дня, в вагонах началось штудирование инструкций и наставлений. Во взводе Украинского, согласно обещанию, присутствовал Иванов. Он взял в руки бинокль и показал его бойцам.
— Для чего этот прибор? — спросил он.
— Для наблюдения за противником, — хором послышались голоса.
— А еще для чего?
На этот раз ответ был менее дружным и уверенным:
— Для корректировки стрельбы.
— Правильно, — подтвердил командир. — Только, судя по ответу, кое‑кто из вас подзабыл второе его назначение. Давайте напомним.
И он стал рассказывать разведчикам, как следует точно держать бинокль при корректировке огня, для чего нанесены на его линзах окуляров деления, чему они соответствуют, как при отклонении взрывов снарядов от цели надо давать поправки для доворотов стволов орудий вправо или влево, а при перелетах и недолетах менять прицел и брать цель в «вилку».
— Да це все дуже гарно, товарищ командир, — сказал плотный, лет двадцати семи разведчик с густыми пшеничными усами и добродушным, смешливым лицом. — Лучше б я у той бинокль побачив в сию хвилину, шо робе моя Параска, чи вправо, чи влево вона поворачивается и з якого боку к ней сподобнее пригорнуться.
В вагоне грохнул смех.
— Дывись якой вин прыткий, чого ему захотелось, — басил другой, примерно таких же лет артиллерист.
Обернувшись к Иванову и Украинскому, еще один разведчик, уроженец Екатеринодара, Виктор Курамов сказал:
— Чему тут удивляться. Сама печать на греховные мысли нас наводит. Я вот прихватил в городе кучу газет, не успел еще хлопцам прочитать. Так в них есть такие штучки — дрючки — за животик схватишься.
Видя, что занятие уклонилось в сторону, а последние слова Курамова вызвали повышенный интерес, Иванов разрешил:
— Прочтите на выбор один опус.
Разведчик развернул «День рабочего» и, прокашлявшись, громко начал:
На этих словах голос чтеца потонул в гомерическом хохоте. До слез смеялись Иванов и Украинский. Когда чуть утихло, добровольный культармеец произнес:
— Это еще не все. Читаю дальше:
Согнав с лица недавнюю улыбку, Украинский с досадой промолвил:
— Какая‑то мура, ни уму, ни сердцу.
Что поделаешь, в новой, только начинавшей свой путь областной советской прессе случались подобные казусы. Для работы в редакциях и типографиях областного центра не хватало грамотных, вполне надежных кадров из
пролетарской среды. Сюда определилось немало прежних сотрудников с мелкобуржуазными взглядами на революцию, впитанными со времен керенщины. Иногда бессознательно, а порой со злым умыслом некоторые штатные работники редакций пропускали в печать сумбурные писания, включая и незрелые, беспомощные вирши, как было на этот раз.
Эшелон следовал по маршруту, который бойцы прошагали пешком от Тихорецкой с наступлениями, отступлениями, удачами и неудачами. В тех первых боях под Бурсаком, Выселками, Кореновской они вкусили лишь первые цветочки гражданской войны, впереди были ягодки, им предстоял куда более сложный и тернистый путь борьбы. Поезд шел медленно и, минуя знакомые места, бойцы вспоминали подробности недавних событий, тут же показывая памятные ориентиры, где и как располагался тот или иной отряд, каков был ход боевых действий. В соседней теплушке по этому поводу шел оживленный разговор.
