— Ага, отапливается! — Иванов возмущённо натянул поводья, — на станциях под сидушки, кладут какие-то грелки, которых хватает на полчаса. Приедем на станцию, положат грелки, отъедем, и остановимся в поле. И стоим, стоим… Целую ночь так мучились. На рассвете приехали на большую станцию, где опять пришлось ждать поезда. Опять холодный вокзал, опять бесконечное чаепитие и холод. В туалет сходить – отдельная песня. Поискал на станции, вроде нет. Выхожу на перрон, стоит начальник вокзала, в форменной шинели, в красной шапке. Спрашиваю, так, мол, и так, "Где?". А он мне в ответ: "Везде, где угодно!".
Да хватит ржать! Слушайте дальше. В Вязьму я приехал с температурой за сорок.
Николая снова прервал взрыв хохота.
— Так от чего температура, от того что трое суток в туалет не ходил? — сквозь смех простонал Алексей.
— Да нет, простудился, — Иванов засмеялся, — это я удачно скаламбурил.
Петров обеими кулаками вытер выступившие на глазах слёзы и повернул раскрасневшееся от смеха лицо к Иванову: — Давай, дальше смеши.
— Дальше развеял себя больного и проявил себя здорового. А что было делать, в уездную больницу ложиться? Рассказы Чехова вспомните. Ладно, слушайте дальше.
В Вязьме заявился сначала к Василию Владимировичу Лютову, купчине первой гильдии, у меня к нему было рекомендательное письмо от Морозова. Лютов этот самый крутой в Вязьме, льном торгует, свой Торговый Дом, местный олигарх. Ну, и главный по благотворительности в Вязьме. Я ему сразу чек на десять тысяч, мол, Вяземским детишкам на молочишко, и так, осторожно, а не продается ли в окрестностях недвижимость в виде дворянского гнезда. Хочу, говорю, осесть, после бурной молодости, птенчиков завести. Гнёзда были, в количестве аж четырёх штук, Гордино – самое близкое к Вязьме. Вот и всё. Оно было в залоге у "Общества поземельного кредита". Отдали почти дёшево.
А сейчас посмотрите налево, уже виден скотный двор.
Незаметно за разговором, закончился с левой стороны дороги сад, и открылось широкое пространство, занятое скошенными полями. Метрах в ста от дороги находился полевой стан, очень похожий на колхозную или совхозную ферму.
— Анисимыч! — окликнул старосту Николай, — ты, наверное, поезжай, потихоньку, мы тебя догоним, только заеду на скотный двор.
Староста придержал лошадь, поравнялся со всеми и неторопливо ответил:
— Дык, решать скоро надобно, Николай Сергеич, ночью из уезда нарочный был. Как бы греха не было…
— Да что случилось-то?
— Нарочный был, говорю, из уезда. Беглый у нас объявился. С арестантской команды сбежал. Вот я и говорю. Как бы шалить у нас не начал, или красного петуха кому не пустил. Беда будет.
— Что ж ты раньше молчал!?
— Дык, раньше время терпело. А я так думаю, мужиков поднимать надо. К вечеру должны споймать.
Иванов подумал, посмотрел на восходящее солнце, потом на старосту, и сказал:
— Так поднимай. Магарыч будет.
Анисимыч отрицательно помотал головой: — Нет, из чести сделают. Беда каждого может коснуться. Главное, чтоб от тебя, Николай Сергеич, исходило.
— Хорошо, езжай, зови на толоку, скажи, я просил, и магарыч будет. Да, еще вот что. Как поймаете, мне сначала покажите.
Староста степенно кивнул и тронул жеребца прямо по дороге, а Иванов поворотил налево, на подъездную, к хозяйству, дорогу. Петров и Сидоров потянули поводья за ним.
— Что за "толоку"? — спросил Петров.
— Э-э… Ну, это так говорят. Собирайте народ на толоку. В смысле "на толковище". Разговаривать. Какие ещё слова не поняли? Спрашивайте, буду объяснять. Я-то уже привык, и не выделяю анахронизмы.
Сидоров подал голос: — А что такое "из честú"? — он сделал ударение на последнем слоге, так же, как и услышал.
— Это значит "из-за крестьянской чести". У крестьян своя честь есть. Как и совесть, и благородство. В общине, кроме работы "на себя", бывает, нужно сделать работу на благо общества. Или по-соседски помочь. Например, ударила молния, сгорел дом, вся община выходит и за неделю складывает новый дом. С хозяина только магарыч, то есть, поляну накрыть. Потому, как не крестьянин виноват, а Бог молнией шарахнул. Сегодня тебя, завтра меня. Все под Богом ходим. Сегодня я тебе помогу, завтра ты мне. Или плотину вон прорвало. Из чести пришли и выправили. И сегодня тоже, всех касается.
— Слушай, а что он к тебе пришел? Ты же не помещик, и крепостное право отменили, — спросил Петров.
— Я как раз помещик. После Положения помещики все равно остались старшими на местах.
— До какого "Положения"?
— До отмены крепостного права. "Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости". Э… матчасть учить надо! Кстати, это недавно было. Всего двадцать три года назад.
Иванов посмотрел на друзей и усмехнулся: — Видно ещё не дошло? Как бы вам объяснить, вот считайте, там у нас две тысячи восьмой, двадцать три года назад это тысяча девятьсот восемьдесят пятый.
Петров и Сидоров переглянулись. В их понимании – 1985 год был не так уж и давно, их молодость.
