— И это их устраивает?
Иванов кивнул: — Да, устраивает. Я и обмундирование дал. Им в селе все завидуют. Не понимаю, ты к чему клонишь?
— Если шестьдесят рублей в год – это круто, и им завидуют, значит средний доход крестьянина за год ещё меньше? Давай посчитаем. Оброк – восемь рублей. За одну десятину – двадцать пять копеек. Подушный налог – рупь с пятаком. Сколько в среднем детей в семье?
— Ты сам видел – сейчас детей много. И десять есть.
— Давай, будем считать умеренно. Детей пять. Значит подушного налога с семьи набегает семь рублей и тридцать пять копеек. Плюсуем.
— Пятнадцать шестьдесят, — подсказал Сидоров.
— С крестьянина не только оброк и налоги берут, — проговорил Иванов, — есть ещё сборы во всякие внебюджетные фонды. На полицию, на дороги. Придумают в уезде или губернии какую-нибудь затею и собирают. По пятаку, по гривеннику. К тому же, не забывай, со стариков тоже подушный налог берут. Вот и платит крестьянин за родителей. Да если детей не пять, а больше? Так что, смело считай двадцать рублей.
— А если больше двадцати? И доход меньше шестидесяти? Это сколько, под сорок процентов? — Петров прищурился, — Три рубля в месяц на семью. Если покупать только хлеб, то по две с половиной буханки в день. На десяток человек. Сто грамм хлеба в день на человека. Насколько я помню, в блокадном Ленинграде пайки больше были, — он замолчал, потому, что они подъехали к коновязи.
— Развяжите его и ведите в столовую, — приказал Иванов охранникам.
Те ловко отвязали арестанта и повели в дом. Наши друзья спешились, Сява принял коней под уздцы, а Николай сказал ему: — Один остаётся у входа, двоих поставь у окон, а сам будь у дверей в столовую. Только не заходи.
В вестибюле Иванов сказал друзьям: — Подождите здесь, я сбегаю наверх, к абрудару. Поищу, нет ли чего интересного на этого зэка в архивах.
Анфилады комнат. В открытые настежь двери видна строгая роскошь золоченой мебели. Статуи. Хрустальные люстры, портретные шеренги, и застывшие на постах караульные финляндцы. В тишине гулким хрустом отпечатываются шаги. Из комнаты в комнату, через залы Зимнего дворца, чеканно идет император Александр II Освободитель. Высок, и немного тучен. Талия стянута корсетом, искусно вделанным в мундир. Лицо непроницаемо. Холодные глаза остзейца. Бакенбарды срослись с усами, прикрывая щеки. Перед каждой дверью шаги замедляются. Караульные обращаются в изваяния. В комнатах и залах тихо и пустынно. Если и покажется чья-либо фигура, то, заметив шагающего монарха, моментально исчезает. Или это только кажется? В последние годы Александру кажется многое. Он уже не верит никому. Миновав караульных, с трудом удерживается, чтобы не оглянуться. В кабинете, за огромным письменным столом сидит час, другой, сжав руками виски.
Несчастное царствование! В газетах продажные борзописцы расточают фимиам "освободителю", умиляются любви, которую он внушает народу. Любви! Он должен внушать страх, как покойный батюшка его, в бозе почивший император Николай Павлович. Тот умел. Да, "золотой век царей" канул в прошлое. Если раньше их и убивали, то во имя других императоров. Прабабка Екатерина Алексеевна даже шутить изволила, объявив в манифесте, что муж ее, император Всероссийский Петр III Федорович скончался от "апоплексического удара с острыми геморроидальными коликами в кишках".
А сейчас? Вон Кропоткин – князь, а водится с чернью, социализм проповедует. Давно ль Герцен слал ему благословение, теперь же зовёт Русь к топору!
Три покушения Александр Николаевич уже пережил.
И за что его так ненавидят? Крестьян освободил. Помещиков за крестьянскую землю озолотил. Что им ещё надо?
Александр встает и снова строевым шагом марширует из комнаты в комнату.
Издавна славится не только в Тамбовской губернии, но и по всей империи уездный городок Липецк. Живописные берега речушек и рек окаймляют маленький, чистенький городок с 16-ю тысячами жителей и несколькими фабриками, двумя ярмарками, духовным училищем и женской прогимназией. Но не живописная природа, и даже не петровские древности города привлекают сюда с конца мая многочисленных больных, и страждущих паломников. Минеральные источники железисто-щелочных вод, открытые еще в XVIII веке, — вот главная приманка и достопримечательность Липецка.
Август 1879 года выдался жаркий. Каждый день поезда Орловско-Грязинской дороги высаживали на липецкой платформе десятки курортников. Они разбредались по городку в поисках пансионов к вящей радости местных обывателей, снимали дачи, и сразу же спешили к источникам. Как и на всяком курорте, у источника одни пили воды и принимали ванны, другие жуировали. Толпа больных и здоровых была самая разношерстная. В лесах и рощах близ Липецка звучали песни, смех участников пикников и увеселительных прогулок. Лунными ночами на темных улицах мелькали светлые платья дам, надрывались лаем собаки, ошеломленные нашествием чужих людей.
