- На мне что, сиськи выросли?! - накинулся на Савку лесник, механик отпрянул, и замотал головой. - А зачем ты меня лапаешь? Найди себе девку, и лапай, сколько влезет, а меня не трожь!
И он, торопливо и шумно, слопал всё, чем поделился с ним Савка. При этом лесник, ни на секунду не умолкая, чесал языком. Я и не догадывался, что Партизан может так много, смачно и не по делу болтать:
- Открываю, значит, глаза, чую, обмотали меня листья, будто кочерыжку. Хочу на помощь покричать, а во рту толстенная волосатая дрянь. И между ног, чувствую, что-то егозит... тьфу, срамота! Ни вздохнуть не могу, ни чего ещё... рукой пошевелить - и то не получается. Ногой подрыгать - тоже никак. И, главное, не помню ж ни черта! Сообразил, что нужно выбираться. Как про это подумал, так сразу и отпустило. Руки-ноги освободились, волосатые шланги из меня повылезали. Встал я, значит, на карачки, хотел проблеваться, а из меня какая-то едкая жижа прёт. А потом костёр заметил. Пока ног не почувствовал, полз, а как дополз до ёлок, на ноги поднялся. Ну-ка, кто расскажет, что за дела здесь творятся?
Вызвался Савелий - рассказал, как сумел. Партизан кое-что понял, а что не понял, то дофантазировал.
- Значит, хотел скормить меня кровопивцу? - прошипел он. - Я-то думал, что примерещилось, быть не может, чтобы Олежка...
В глазках лесника злобно сверкнули отблески углей. Я попытался отодвинуться, вдруг показалось, что лечение дало побочный эффект - тело выздоровело, а мозги, наоборот... - но крепкая ладонь схватила меня за грудки. Видно, встревожился не только я, Степан занял позицию за спиной лесника.
- Сперва хотел повесить, а теперь решил так со мной разделаться? Что плохого я тебе сделал, гнида?! Ты заодно с Зубом, да? Вы, менты... - Партизан примерился к моей переносице, только бы не вздумал боднуть. На лбу и так надулась здоровенная шишка, я чувствовал, как она пульсирует. Для полного счастья не хватает сломанного носа.
Степан легонько, чтобы отвлечь от меня, и немного привести в чувство ошалевшего лесника, хлопнул его по плечу. Тот выпустил мою куртку и набросился на кума - точно, повредился головой! Степан, заломив руку Партизана, развернул, а затем пнул его. Грязный сапог плашмя шлёпнул по голому заду; если смотреть со стороны, получилось даже забавно. Глупая ситуация, и немного для Партизана непонятная. Побить бы кого-нибудь для успокоения нервов, да не получается. Наверное, очень неприятно, когда все против тебя, а ты голый и растерянный. Степан, изобразив на лице скуку, поигрывает ножиком, поодаль Ренат - укоризненно качает головой, его автомат, вроде и смотрит в сторону, да неспроста ментяра насупился и зыркает исподлобья - разбери, что у него на уме! И уж совсем ни в какие ворота - верный Савка не рвётся заслонить грудью: руки его машут, будто крылья, глаза, что блюдца, и орёт он громко, но, почему-то, на Партизана, а не на его обидчиков.
- Ты бы сначала выслушал, дядя Петя, - попытался я угомонить возбуждённого человека. - А то скандалишь, не разобравшись!
- Пусть послушает, может, докумекает. Ренат ему растолкует, кто, кому и чем обязан, а мне надо бы с тобой посоветоваться, - кум сунул нож за голенище, и увлёк меня с освещённой костром полянки. Когда мы отошли, он зашептал: - я здесь, как слепой. Ничего не вижу, а понимаю ещё меньше, но чувствую, что за нами следят. Объяснить не могу, да что-то мне жутковато. Смотрю на ночной лес, как нецелованная девка на тёмную подворотню и сам на себя страх нагоняю. Других я решил не пугать, а ты знать должен. Сам решай!
Я ничего не услышал - моим ушам не дано отличить звук шагов крадущегося зверя от шороха листвы. И не унюхал - после ночёвки под дождём нос с удовольствием хлюпал, но едва ли уловил бы запах твари, даже если бы она сдохла под ближайшей ко мне ёлкой несколько дней назад. И уж, тем более, ничего не увидел в сгустившемся перед рассветом сумраке. Но я почуял волков: они не агрессивны и не дружелюбны, и они явились по мою душу.
- Оставайся здесь, - сказал я, и направился туда, где, как мне чувствовалось, затаились звери. Я, действительно, не видел опасности. Хотели бы, давно б разорвали, этих не отпугнёт едва живой костерок. Но кума с собой я брать поостерёгся, не был уверен, как стая отреагирует на Степана, а, главное, как отреагирует на зверей Степан.
Небо чуть посветлело, но меж деревьями по-прежнему чернильная тьма, лишь едва заметно, ещё сильнее подчёркивая эту тьму, светятся шляпки перезрелых грибов и гнилушки. Я увидел едва различимый чёрный силуэт, горят жёлтые светляки глаз - вожак вышел навстречу, он ждёт. Почти собачье тявканье предостерегло: ближе подходить не следует.
Говорить с животными невозможно даже мысленно. Я думаю, что для них слова, тем более, не произнесённые вслух, ровным счётом ничего не обозначают. Наше с волком общение - это мешанина из образов и чувств. По-человечески это могло бы звучать примерно так::
"Стой здесь. Не бойся (снисходительно и добродушно сообщает волк). Ты не добыча. Ты в моей стае. Сейчас. Потом не попадайся. Будешь добычей (это уже предостережение)".