Выходим на его широкую тихую улицу. Все живое спряталось в тень, прохладу. На улице ни души.
Надо искать сельсовет. Но его нигде не видно. От жары, усталости и жажды мы еле передвигаем ноги. За поворотом улицы у первого встречного спрашиваем, где сельсовет. Оказывается, он помещается неподалеку, но до шести часов вечера там никого не будет. Усаживаемся у палисадника на скамейке.
— Из Казани? — спрашивает подошедший к нам человек.— Много вас идет оттуда,— говорит он.— Которые так совсем голые.
— И нас кулаки избили и раздели,— говорим мы.
— Вот, вот многих так. Куда же вы теперь денетесь? Кругом казачьи отряды. Не сегодня-завтра их разведка здесь будет. А главные их силы в 35—40 верстах отсюда. Один вам путь — на Вятку. Да и то не знаю, успеете ли прошмыгнуть.
— В исполком думаем обратиться за помощью. Нам бы какие-нибудь документы и небольшую поддержку продуктами,— говорю я.
— Документов вам в Совете не дадут,— заявляет твердо и решительно человек.
Рядом скрипнула калитка. Из нее вышел молодой парень и тоже подтвердил, что скоро прибудут казаки и что документов нам в Совете не дадут. Оба они советовали нам поскорее уходить.
Но мы все же идем к исполкому. Там, кроме сторожа, ни души. Ждем, но возможность скорого появления казаков тревожит нас. По совету сторожа отправляемся к старшему милиционеру, жившему рядом с сельсоветом, но его тоже нет дома — уехал в деревню производить расследование. Там в эту ночь кулаки убили не то красноармейца, не то своих односельчан-активистов, и он раньше завтрашнего дня дома не будет. Так сообщила нам его жена. Возвращаемся в Совет. За перегородкой сидят два уже знакомых нам человека и что-то пишут. Мы садимся на длинную, приставленную к стене скамейку. Мимо спокойно проходят и садятся за столы служащие, пишут, читают.
— Вот как их кулаки в Малых Битоманах обработали,— обращается к одному из них сторож.
— Ловко,— говорит тот, подходит к шкафу, берет папку, садится за стол, копошится в бумагах.
А вот и председатель с загорелым скуластым лицом и маленькими, быстро бегающими по сторонам прищуренными глазами.
— Иди,— толкает меня сторож и скрывается в свою каморку. Он целиком с нами и за нас, но председателя побаивается.
Подхожу, здороваюсь, рассказываю наши приключения. Он слушает и не слушает и, кажется, ничего не понимает. Обидно и зло берет, как это люди, да еще стоящие у власти, не хотят выслушать и вникнуть в наше положение. Хочу снова начать ему свой рассказ, но он заявляет:
— Денег у нас нет, шесть месяцев служащие жалованья не получают.
— Нам денег не надо, нам нужны документы.
— А документов я вам дать не могу, требуйте их там, где прописаны.
Председатель был настолько безразличен к нашей судьбе, что даже не спросил, кто мы и как сюда попали.
Нас поддержали служащие исполкома; при помощи сторожа они собрали между собой деньги, чтобы мы могли купить лапти. На наши ноги было страшно смотреть. Сторож дал нам три мешка, чтобы сделать онучи.
Ночевать мы остались в караулке. Худой, высокий, с прищуренными глазами мордвин-караульщик встретил нас равнодушно, как человек, видавший на своем веку и не таких скитальцев, как мы.
Ходит он по караулке, как плетьми, размахивает длинными руками. Плести недоконченную корзину, лежащую у закопченной печи,— темно, а другой подходящей работы, видимо, нет. Жена, круглолицая загорелая мордовка, сидит на широкой вдоль трех стен протянутой скамейке и забавляется маленьким сыном. На ее засаленном чепчике бренчат почерневшие от копоти и грязи серебряные монеты. Пытался я с ней заговорить, но она совершенно не понимает по-русски.
— Как вы тут живете? Тесно, грязно и каждую ночь постояльцы,— говорю я хозяину.
— А так и живем, что же делать? Когда-то в батраках был, да надорвался, хворь пришла, что было — проели.
Теперь в батраки не гожусь: вот тут что-то болит,— указывает он на грудь,— дышать трудно. Вот и поступил к этим живодерам за 60 рублей в месяц. А пуд муки стоит 150 рублей. Днем — на посылках, а ночью сторожем. А чуть что — штраф или выговор.
— Какой штраф? — удивился я.— Это в Совете-то?
— Да в Совете-то кто? Сынки тех же богачей-мироедов, и правят они так, чтобы им было хорошо.
— А председатель кто у вас? — спросил Прохоров.
— Да кулак, кто же он.
— Вы грамотный? — слушая его трезвые и правильные рассуждения, спрашиваю я.
— Так себе, учился, когда в солдатах был, а теперь, должно быть, забыл все.
Прохоров и Кривоносов собираются идти в село, добыть хлеба на ужин. Сторож дает им наставления.
— По главной улице не ходите — там богатеи. Они вас не накормят.
Прохоров и Кривоносов ушли. Я ложусь на лавку у дверей и быстро засыпаю. Просыпаюсь от шепота Кривоносова, он пришел с хлебом.
— А где же Прохоров? — спрашиваю.
— Остался там, сейчас придет.
