После всего, через что я прошла, чтобы получить его, я молилась, чтобы оно того стоило. Мне нужны были ответы. Ответы, которые, надеюсь, могли стать решениями. И мне нужен был этот ключ, чтобы открыть их все. Но я боялась это узнать. Что, если он даже не сможет открыть шкатулку? Что, если все это не связано между собой? Что, если в ожерелье действительно нет ничего особенного? Что, если я не смогу спасти Майло? Что, если я проведу остаток своей жизни, зная, что его душа навеки обречена скитаться по морям? Что, если все это не имело никакого отношения ни к моей матери, ни ко мне, и она действительно была просто страдающей галлюцинациями алкоголичкой, которую невозможно спасти? Что, если такая судьба была неизбежна для нас обеих?
Вихрь голосов в голове нарастал, не ослабевая. Вопросы. Страхи. Этот маленький ключик в моей руке вызывал их все. Решив больше не терять времени, я отправилась на чердак, где в детстве была всего один раз.
Я потянула за шнур, наблюдая, как ступеньки приветливо раздвигаются передо мной. В доме больше никого не было, и когда я в одиночестве забралась на темный чердак, меня охватило жуткое чувство. Я быстро отвлеклась и ретировалась на кухню в поисках одного из многочисленных папиных фонариков на случай непредвиденных обстоятельств. Поиск не занял много времени, и через несколько секунд я уже была у подножия лестницы, сжимая фонарик в руках.
Спертый воздух с чердака, не теряя времени, ворвался в мои легкие. Воздух был затхлый и странно душный, и я была рада, что сейчас не лето. Там, в углу, я увидела груду игрушек, которые мы с мамой перенесли наверх одиннадцать лет назад. Помимо всего прочего, почти все пространство тесного чердака занимали старые стулья, маленькие грязные автомобильные запчасти и предметы декора, которые выглядели так, будто им самое место в гостиной пожилой дамы. С чего я должна начать? При виде устрашающей кучи неорганизованного хлама у меня защемило в груди. Поиски шкатулки могли занять целую вечность. Я даже не знала, как она выглядит.
— Где бы она могла быть? — спросила я себя. В отчаянии принялась искать, вытаскивая коробки отовсюду и передвигая все, что только могла. Но ничего. Не было никаких признаков этой легендарной шкатулки.
Я плюхнулась на пол и безропотно села, волнение в груди нарастало, как волна. И тут океан, который я сдерживала, наконец, обрушился на меня. Вырвавшийся у меня сдавленный вопль эхом отразился от пустых стен чердака. Слезы закапали на пыльный пол, когда я упала ничком, рыдания были быстрыми и прерывистыми. Я крепко обхватила себя руками, пытаясь отдышаться, раскачиваясь вперед-назад. Я не могла этого сделать. Я не могла спасти нас. И я была такой, такой уставшей.
Меня разбудил гудок на улице. Когда открыла глаза, они горели, и я поняла, что заснула там, на чердаке. Быстро вскочила на ноги и спустилась в ванную, чтобы почистить зубы, принять душ. И убедилась, что чердак закрылся за мной.
— Трина, я здесь! — услышала я, как папа позвал меня из коридора.
Я выглянула из-за двери ванной.
— Прости, папа, я проспала. Должно быть, не услышала будильник.
Папа не возражал подождать, пока я закончу собираться, и я изо всех сил старалась выглядеть более отдохнувшей, чем чувствовала себя на самом деле.
Вернувшись в больницу, я перевернула в своей голове все, что смогла вспомнить. Что я упустила? Я планировала попробовать поискать еще раз сегодня вечером, но теряла уверенность в том, что эта шкатулка действительно когда-либо была у мамы.
Когда наступили сумерки, я свернулась калачиком у маленького окошка в маминой комнате. Я изучала горизонт, замечая, как бледно-оранжевые и серые оттенки, словно волны, перекатывались по небу, когда солнце клонилось к закату. Разноцветные полосы были сотканы на небе, как шелковые нити, и мне захотелось взять в руки кисть. Но самое лучшее, что я смогла достать, — альбом для рисования, который лежал в спортивной сумке. Наблюдая, как луна занимает место солнца, я позволила сердцу направлять руку, когда она начала обводить контур лица. Из штрихов моего карандаша получились взъерошенные волосы, волевой подбородок и горящие, свирепые глаза, смотрящие на меня со страницы. Очерчивая бархатистые губы, я мысленно призвала на помощь воспоминания о нектариновом вкусе, который все еще сохранялся на моих губах.
Запах соуса маринара и чеснока отвлек меня от рисования. В комнату вошел папа, неся коробку с пиццей, и поставил ее на маленький столик, бросив взгляд в мою сторону.
— Кто это? — Я заметила, что он разглядывает мой альбом для рисования.
— О… эм. — Я быстро положила тетрадь плашмя, чтобы заслонить от него, чувствуя, как краснею. — Никто.
— Ну, я в это ни на минуту не поверю, — рассмеялся он. — Я никогда не видел, чтобы ты так рисовала людей. Обычно это бабочки, цветы или облака.
Он был в некотором роде прав. Иногда я делала наброски и рисовала людей, но портреты, как правило, не были моим увлечением. Особенно портреты привлекательных мужчин.
