— Все время в Гамбурге?
— Да, все время в Гамбурге. Всегда здесь. Сан-Паули. Слуга. По-немецки до сих пор не могу хорошо говорить. Совсем один. Это не интересует господ. Можете получить номер двенадцать. — Он протянул Берти, опытным взглядом определив в нем активного, то есть того, кто будет платить, ключ, на котором висел большой деревянный шар. На шаре стояло «12». — Полотенца и мыло наверху. Час стоит двадцать марок. С вашего позволения.
Берти положил тридцать марок на стойку и сказал:
— Карл Конкон. Приземистый такой господин, довольно полный.
— Мы его еще называем толстячок, — захихикал я.
— Он должен быть здесь, — настойчиво сказал Берти. — Мы действительно договорились.
Служащий посмотрел на нас снизу вверх полуприкрытыми глазами.
— Толстый? — переспросил он тихо и очень быстро, словно боялся разбудить портье (абсолютно напрасная забота).
— Весьма, — снова захихикал я.
— Розовая рубашка, очень яркий галстук, много духов? Сильно пахнет духами?
— Да, — подтвердил Берти. — Это он.
— Но фамилия господина не Конкон.
— А какая же?
— Этого я не знаю. Он пришел семь или восемь часов назад. Разговаривал с господином Вельфертом — шефом. Тот был еще здесь. Я обоих видел. Но он ничего не сказал про пирушку. И фамилии не называл, этот господин. Наверняка уже спит.
— Наверняка нет. Он ждет нас.
— Я не могу уйти отсюда, — сказал служащий.
— А зачем уходить?
— Сообщить господину. Телефонов в номерах нет.
— Неважно, — сказал Берти. — Мы постучимся. Старые добрые друзья. Какой номер? — Он положил еще десять марок на стойку.
— Семнадцать, милостивый государь. Премного благодарен, — сказал украинец.
Он удивленно посмотрел на меня.
— В чем дело? — Я продолжал все время по-идиотски хихикать.
— Ничего, — серьезно произнес украинец. — Ничего, сударь.
— Пойдем, сокровище мое, — сказал Берти и снова взял меня под руку. Мы поднялись по крутой лестнице и попали в узкий коридорчик, освещенный двумя тусклыми лампочками, явственно демонстрировавшими, что по сравнению с верхом внизу было еще чисто.
— Фу, гадость, — тихонько сплюнул Берти.
— Заткнись, — шикнул я. — Старик, он наш.
— А если он не обрадуется встрече? — спросил Берти.
— Еще как обрадуется, — сказал я и вытащил из пальто свой «кольт-45».
— Ну и ну! — присвистнул Берти. — Тогда я тоже, пожалуй. — Он вытащил из-под кожаной куртки камеру «Хасселблад» и открыл объектив. Мы медленно пробирались по коридору. За некоторыми дверями было шумно. Где-то взвизгнула девушка. Потом оглушительно захохотал мужчина. Из-за одной двери доносились звонкие удары плетки или чего-то еще, и низкий женский голос воскликнул: «Гоп-гоп! Но-о, моя лошадка, поскачешь ты, наконец?»
Мы прошли мимо номеров 12, 13, 14, 15, 16.
Номер 17.
Берти подошел к двери, подняв камеру с прикрепленной фотовспышкой. Я подергал ручку. К моему удивлению, дверь тотчас же открылась.
Все было тихо.
— Это я, Конкон, — произнес я. — Роланд, репортер из лагеря. А со мной Энгельгардт, который вас снимал. Не делайте глупостей. Наряд полиции тоже здесь. Мы все вооружены. Если у вас есть оружие, бросьте его на пол и включите свет.
Никакого ответа.
— Включите свет! — повторил я.
Ничто не шелохнулось.
Берти встал в проем двери, словно с ним ничего не могло случиться, и сделал первый снимок. Яркий свет на секунду осветил комнату.
— Всевышний, — прошептал я, проскочил вперед, нащупал выключатель возле двери и нажал на него.
Комнатка была маленькой, с коричневатыми, отстающими от стен обоями. Шторы были задвинуты. Я увидел раковину, два стула, стол и широкую латунную кровать. На кровати, в одежде, лежал на спине Карл Конкон. Кто-то вонзил ему в грудь, по самую рукоятку, кинжал. Это было сплошное кровавое месиво, хотя кровь уже не вытекала, а спеклась, и труп убитого уже начал коченеть.
— Да, я знал об этом, милостивые господа, — сказал слуга. Мы стояли внизу, у выхода, защищенные от ливня. Улица была совершенно пустынна, а за нашими спинами храпел и присвистывал пьяный ночной портье. Украинец был очень беспокоен, явно мечтая поскорее отделаться от нас, но, как только мы спустились вниз, я сразу объявил ему, что, если он не ответит на наши вопросы, мы тут же вызовем полицию и его как следует вздрючат. Потом мы предъявили ему наши журналистские удостоверения. Он жутко испугался, ведь он и вправду принял нас за голубую парочку, которые рвались к гомику Конкону.
Он решил, что пусть уж лучше мы сами обнаружим этот ужас наверху, — объяснил он нам. Он не хотел иметь с этим ничего общего. Он и с нами не желал говорить, пока я не сказал ему, что мы, на всякий случай, должны уведомить полицию. А если он будет разговорчив, мы готовы ему немножко помочь. Иначе вставим ему по полной программе. А так еще заплатим ему. К нему вернулась бодрость.
— Сколько?
— Пятьсот.
— Тысячу, — сказал он. — С вашего позволения, милостивый государь.
Милый пожилой украинец.
