В Москве они остановились на Тверском бульваре, в доме Александра Алексеевича Яковлева. 1812 года, 25 марта, в бельэтаже этого дома у Генриетты родился сын; его назвали Александром, по крестному отцу Александру Алексеевичу, а по отчеству — Ивановичем, по Ивану Алексеевичу, усыновившему его как воспитанника. Фамилию ему дали Герцен, подразумевая, что он
Саша родился слабым, щедушным. К нему взяли в кормилицы из подмосковной деревни молодую, здоровую крестьянку Дарью. В подмогу кормилице приставили няню, Веру Артамоновну, пожилую девушку, высокую, худощавую, с наивно-добродушным выражением лица.
Чтобы прислуге легче было называть Генриетту, из всех имен ее выбрали, как наименее трудное и более знакомое, имя Луизы, а по Ивану Алексеевичу назвали Ивановной.
Сашу от колыбели, по безмерной любви к нему Ивана Алексеевича, как он, так и все к нему близкие, называли «Шушкой».
По отъезде Ивана Алексеевича в чужие края, в подмосковном селе Покровском родился у него сын Георгий, где и оставался, кажется, до трех- или четырехлетнего возраста. Одна знакомая княгини Марьи Алексеевны, проезжая Покровское, видела этого ребенка в самом жалком положении; по приезде в Москву она рассказала все княгине и прибавила, что мальчик как две капли воды похож на ее брата. Княгиня была тронута положением заброшенного малютки, приказала привезти его в Москву и оставила у себя. В семействе княгини все с участием и любовью отнеслись к бедному ребенку, ласкали, берегли и называли «Егоринькой».
По портрету, снятому с него на слоновой кости известным в то время миниатюрным портретистом Ла-Першем, видно, что это был белокурый, миловидный мальчик, напоминавший своего отца, несмотря на то что выражение лица его было иное. Он с портрета, до сих пор сохранившегося, добродушно улыбается.
Когда Иван Алексеевич приехал в Москву, княгиня представила ему девятилетнего сына; отец, посмотревши на него, положил ему на плечо руку, холодно поцеловал и, обратясь к сестре на французском языке, выразил неудовольствие за то, что она, не спросясь его, взяла к себе на воспитание его дитя. По-видимому, он с первого взгляда почувствовал к сыну нерасположение, которое и продолжалось всю его жизнь; оно выражалось ничем не заслуженными притеснениями, доходившими до оскорблений самых глубоких{7}.
Россия была в волнении. Наполеон с соединенными силами приближался к Москве. Многие из жителей Москвы, в том числе княгиня с семейством и княжной Анной Борисовной, стали из нее выбираться. Егориньку, еще не оправившегося после сделанной ему операции, княгиня оставила с отцом в Москве и при нем его няню, пожилую девушку Наталью Константиновну, которую за ее оригинальность все звали «Костенькой», княгиня же, по тогдашнему обычаю господ называть прислугу полуименем, звала ее просто «Костькой».
С этого времени Егор Иванович остался при отце своем совсем. И сколько горя пришлось ему вынести!
Елизавета Алексеевна Голохвастова также выехала из Москвы с двумя сыновьями, Дмитрием и Николаем Павловичами, и дочерью Натальей Павловной. Муж ее Павел Иванович остался в Москве, чтобы ехать с Иваном Алексеевичем. Родные советовали им не медлить. Иван Алексеевич, предвидя опасность, уговаривал Павла Ивановича поторопиться сборами; но тот, толкуя да перетолковывая, сбираясь да откладывая, наконец совсем раздумал оставлять столицу. Видя это, Иван Алексеевич решился 1 сентября выехать без него. Как только он объявил свое намерение Павлу Ивановичу, тот и раздумал оставаться, только попросил обождать его до следующего дня, чтобы ему совсем уложиться.
2 сентября в десятом часу утра оставил Москву Александр Алексеевич и советовал брату не медлить. Проводивши брата, Иван Алексеевич приказал готовить экипажи и укладываться, между тем пошел поторопить Павла Ивановича. К удивлению его, Павел Иванович объявил, что передумал и находит безопаснее оставаться на месте, тем больше, что получил известие, которым сообщают ему, что на дороге, по которой им надобно ехать, показались казаки и беглые солдаты. Мало того что все убеждения остались напрасны, он советовал и Ивану Алексеевичу не оставлять Москвы, а перебраться в дом княжны Анны Борисовны, чтобы быть поближе к нему, так как двор ее прилегал к саду Голохвастовых[15]{8}.
