— О чем спор? — спрашивал тут же бывший водевилист.
— Магистр, — шептал ему оратор, — доказывает, что Каратыгин гораздо лучше играл роль Отелло, нежели Мочалов.
А водевилист, бешеный поклонник Мочалова, бросился как лютый зверь на магистра и кричал ему на ухо:
— У Мочалова есть душа, а у Каратыгина все подделка, да просто взгляните на его лицо, какая натянутость, неестественность.
— Правда, правда, — кричал оратор, — у живого Каратыгина вид не натуральный, то ли дело статуи Торвальдсена, вот какие лица должны быть в девятнадцатом веке, — и сам водевилист захохотал.
В это время барон, желая подвинуться к столу, выломал ручку у кресел и ножку у стола; две тарелки и стакан легли костьми при этом членовредительстве: «мертвии сраму не имут». Барон не потерялся, начал доказывать, что это не его вина, а вина непрочности мебели, для объяснения чего изломал еще кресло и этажерку и был очень доволен, что оправдался.
Подали сыру, единственный съестной припас, который важивался у Ника. Сыр великая вещь на оргии: от него делается жажда. В одно мгновение ока плачущее, рябое дитя Швейцарии исчезло.
— Прежде нежели мы совсем пьяны, вот вам предложение, — сказал Ник. — Кто хочет на целый день ville-giare[169], подышать чистым воздухом, побыть не в Москве, а на воле хоть день?
— Превосходная мысль, — подхватил Ritter.
— В Архангельское, — прибавил студент, — у меня там есть квартира.
— Все же это не имеет основания, — сказал магистр, услыхавши голос студента.
— В Архангельское, — повторило несколько голосов.
— Давай шампанского, — кричал оратор, у которого вино, казалось, испаряется с словами. — Надобно выпить за здоровье прекрасной мысли и прекрасного определения ее.
Пробки хлопали, шампанское лилось вон из бутылок и исчезало. Дым табачный сгущался. Кто-то запел:
Все подхватили:
— За здоровье друзей! — провозгласил оратор, пуская отчаянной параболой по воздуху пробку, и в одно мгновение выпитые стаканы рассыпались черепками по полу. Все вскочило, перемешалось, сбилось, зашумело вдвое. Кто целуется, кто вздыхает, кто подымает с полу кусочек сыру. Всем кажется чрезвычайно весело. Барон уродует в своих объятиях всех встречающихся и подметается к этико-политическому кандидату, который сидит у раскрытого окна, рыдает и, как дон Карлос и Юлий Цезарь, приговаривает: «Двадцать четыре года и ничего не совершил для человечества, для вечности!» В отчаянии, сильной рукою он ударил по стоящему перед ним стакану и раздробил его. Стекла врезались в руку, кровь полилась. Барон как бы протрезвился, схватил руку кандидата, стал вынимать стекла, мочить водою и завязывать платком.
— Что рука, — говорит кандидат, заливаясь слезами, — прах, тлен! дух, вот жизнь! Хочешь, выброшусь за окно?
— Лучше выйдем в дверь и влезем в окно, — предлагает барон.
Магистр сердится, что заперта дверь, пробуя отворить зеркало в камине, а дверь — с противоположной стороны.
— Магистр прав, надобно освежиться, выйдем на воздух, голова кружится. Видно, и я выпил лишнее.
