С их появлением горизонт жизни Герцена не расширился, а сузился, беседы сделались однообразны и скучны до того, что иной раз нечего было и сказать друг другу. За границей этих молодых людей ничто не интересовало; наукой, делами они не занимались; за газетами почти не следили. Герцену и Огареву они отравляли жизнь. Разлад повторялся в разных формах каждодневно, от различия образования и взглядов.
На Герцена и Огарева они смотрели, как на отсталых инвалидов, как на прошедшее, и наивно дивились, что они не очень отстали от них. Мало-помалу они приняли покровительственный тон и стали поучать стариков, потом обвинять в барстве, наконец в присвоении себе чужих денег.
В разгар эмигрантского безденежья молодые социалисты узнали, что Герцену вручена какая-то сумма для пропаганды, им показалось справедливым отобрать от него эти деньги. Александр денег не давал и спрашивал: на что? Одни говорили, для посылки эмиссаров образовывать центр на Волге, другие — издавать журнал, третьи — отправить в Одессу. Герцен говорил, что ни в чем этом нет надобности.
«Колоколом» были недовольны.
— Стар, скуп становится, — говорили одни.
— Да нечего на него смотреть, — добавляли самые решительные. — Взять от него эти деньги и баста. А будет упираться, продернуть его в журналах, — забудет чужие деньги задерживать.
Денег Герцен им не дал. В журналах не продернули, хотя и ругали впоследствии.
— Я не бросаю камнем в молодое поколение, — говорил Герцен; — но эти представители были представителями крайности — временной тип, переходная форма, болезнь, развившаяся из застоя{78}.
Самые простые отношения с ними были затруднительны. У них не было ни воспитания, ни научной подготовки.
Конечно, все это необходимо должно было переработаться и перемениться; жаль только, что подготовленная почва была слишком проросши плевелами.
Общий фонд, о котором слышали и так заботились приобрести для себя молодые эмигранты, составился следующим образом.
Кажется, в пятьдесят восьмом году в Лондон приехал молодой человек Бахметев, из Симбирской губ.{79}. У него были какие-то семейные неприятности, о которых он не распространялся, но которые произвели на него настолько сильное впечатление, что он решился оставить Россию навсегда и завести на социальных началах коммуну на Маркизских островах. «Скрыться куда-нибудь подальше от родных», — говорил он. У него было с собой 50 000 франков капитала, из которых 20 000 он желал употребить на какую-нибудь полезную пропаганду в Европе.
Сначала Герцен не мог понять, почему Бахметев его так допрашивает, нет ли какой-нибудь коммерческой мысли в издании «Колокола», «Полярной звезды», «Былое и думы» и пр. Герцен на это рассмеялся и объяснил ему, что типография ему стоит 10 000 фр. в год, что иногда она окупается отчасти продажей книг, а иногда и нет; что это его вовсе не заботит, потому что средств у него достаточно, а он просто осуществляет с Огаревым заветную мысль с детства — служить своей родине хоть издалека.
Выслушав это, Бахметев задумался, а через несколько дней объявил Герцену, что он оставляет ему на издержки типографии или чего он еще придумает 20 000 фр., а сам с 30 000 поедет заводить коммуну на Маркизских островах. Напрасно Герцен убеждал его не оставлять ему этих денег, что они ему не нужны, и не ездить заводить коммуну; говорил, что таких людей добродушных и доверчивых, как он, почти нет на свете, и потому ничего у него не выйдет. Но Бахметев был упрям и никаких доводов не допускал. Наконец, Герцен согласился взять эти 20 000 франков, говоря ему: «Я сберегу ваши деньги; на пропаганду, если понадобится, буду тратить лишь проценты, и когда бы вы ни вернулись, капитал ваш будет цел. Он вам пригодится, если мои предположения сбудутся. Напрасно вы не соглашаетесь пожить здесь; вы бы увидели эмигрантов всяких наций и убедились бы, что ваши мечты неосуществимы». Бахметев покачал головой, говоря: «Оставимте этот разговор, — все давно решено в моей голове. Поедемте лучше к Ротшильду». — «В таком случае, — сказал Герцен, — мы с Огаревым дадим вам расписку». — «Ненадобно», — отвечал Бахметев. Но Герцен настоял, и расписка была дана обоими.
Вот что и было под названием «Общего фонда».
С тех пор никогда не было ни слуха ни духа о Бахметеве, но Герцен хранил свято свое слово — капитал был цел. Только в 1867 или 1868 году Герцен понял дурную сторону двойной подписи на расписке. Когда, кажется в шестьдесят восьмом году, Александр приехал в Женеву на короткое время, для свиданья с Огаревым, он почувствовал себя в самом дурном расположении духа, увидавши, что Огарев слишком поддается влиянию Бакунина и эмигранта Нечаева. Нечаев был до того антипатичен Герцену, что он постоянно отдалял его и никогда не допускал в свое семейство. Если же Нечаев появлялся у него в доме, то говорил своим: «Ступайте куда хотите — вам незачем видеть эту змею».
Огарев просил настойчиво пять тысяч из бахметевского фонда и намекал, что имеет такое же право по расписке, как и Герцен.
