В понедельник Александру стало немного лучше; ему поставили шпанскую мушку. Она не натянула. Доктор велел поставить другую повыше. Та немного соскользнула и произвела маленькие пузырьки. Снимать мушки помогал Наталье Алексеевне и дочерям Герцена Вырубов. Он нашел больного уже слишком взволнованным. Когда Вырубов сел подле него, то Александр сказал ему:
— Меня держат точно помешанного, не сообщают никаких новостей. Скажите мне, отдали ли Рошфора под суд или нет?
— Отдали, — отвечал Вырубов.
— Сколько голосов?
— Двести тридцать четыре.
— Против скольких?
— Против тридцати четырех{3}.
Жар спадал. На следующее утро доктор остался очень доволен. Несмотря на это, Наталья Алексеевна, провожая его, спросила:
— Не послать ли за сыном Герцена?
— Если понадобится, я вам скажу, но до сих пор не вижу ни малейшей опасности.
Во вторник доктор нашел, что жар усилился, а когда приехал вечером, то сказал:
— Сегодня вечером даже пульсация не возвысилась. Это шаг вперед. Если завтра пойдет так же, то я положительно скажу вам цифру.
У всех воскресла надежда.
Ночью на среду в Герцене возобновилось такое сильное волнение, что он не мог найти себе места, сердился и беспрестанно говорил:
— Боль нестерпимая, боль нестерпимая.
Послали за Шарко, по-видимому, он не ждал этой перемены и, осмотревши его, сказал:
— Теперь можете выписать сына; если он приедет понапрасну, то может только порадоваться с нами.
Затем велел поставить больному на грудь шпанскую мушку и уехал. Больной согласился с трудом и говорил:
— Они делают все вздор.
На следующий день Шарко приехал в полдень. Жар не убавлялся. Александр дышал тяжело.
С того времени как доктор узнал, что у Александра диабета, то велел ему давать как можно чаще бульон, кофе, крепкий чай, малагу. Но несмотря ни на что, силы больного падали. Спать он не мог. Ему стали давать пилюли против бессонницы. Он засыпал, но отрывочно, и во сне бредил. Вырубов, который был во время второго визита Шарко у Герцена, по отъезде доктора сказал:
— Не лучше ли сделать консультацию?
И когда приехал Шарко, то спросил у него, не полезно ли это будет. Шарко отвечал:
— Я понимаю ваше положение, но не нахожу надобности в консультации. В болезни Герцена нет ничего спорного. У него поражено левое легкое, и если сил хватит снова refaire[93] то, что уже исчезло, тогда он спасен. Сверх всего, я должен сказать вам, что диабета много мешает. В пять часов я опять буду у вас, располагайте мной. Против консультации ничего не имею.
По отъезде Шарко, Вырубов предложил привезти друга своего, доктора Du Brisé, на консультацию. Шарко долго ждали; наконец он приехал и, по-видимому, был не совсем доволен присутствием другого доктора. Надобно было предупредить Александра. Наталья Алексеевна вошла к Герцену и сказала с веселым видом:
— Здесь Вырубов со своим другом Du Brisé. Я бы очень желала знать его мнение о твоем лечении.
— Ну, что скажет Шарко? — сказал Герцен.
— Шарко согласен.
— В таком случае скажи Вырубову, что я очень рад, а Шарко, что очень огорчен.
Доктора вошли вместе.
Вырубов помог Наталье Алексеевне поддержать больного, и Du Brise выслушал его грудь, и когда по просьбе Натальи Алексеевны хотел сказать при больном несколько утешительных слов, Шарко перебил его и стал утверждать, что большая часть легкого поражена. Наталья Алексеевна не допустила его продолжать и, обратясь к Герцену, сказала:
— Monsieur Charcot trouve que tu as moins de fièvre aujourd'hui[94]. — И взглянула на Шарко так энергично, что тот подтвердил ее слова.
Герцену прописали пилюли с хинином и мускусом.
Консультация кончилась ничем. Du Brisé подошел к Наталье Алексеевне с изъявлением, что все сделано хорошо, следует только продолжать.
— Я чувствовала, — говорила Наталья Алексеевна впоследствии, — что консультация кончится таким образом.
В среду, накануне кончины Александра Ивановича, проходила по их улице военная музыка — Александр очень любил ее. Он улыбнулся и бил такт рукой по руке Натальи Алексеевны. Она едва удерживала слезы. Помолчавши немного, больной вдруг сказал:
— Не надобно плакать, не надобно мучиться, мы все должны умереть.
А спустя несколько часов он опять сказал ей:
— Отчего бы не ехать нам в Россию?
В этот день в семействе был разговор, не послать ли за Огаревым. Вырубов не советовал, но Наталья Алексеевна настояла, и ему телеграфировали.
Ночь эту больной провел беспокойно, поминутно просыпался и просил пить. В четыре часа он стал так тревожен, что не мог более спать и как-то торжественно сказал Наталье Алексеевне, находившейся при нем:
— Ну, доктора дураки; они чуть не уморили меня этими старыми средствами и диетой. Сегодня я сам себя буду лечить. Я знаю лучше их, что мне полезно, что мне надобно. Я чувствую страшный голод, звони скорей и прикажи, чтоб мне подали кофе с молоком и хлеб.
— Еще слишком рано, — сказала Наталья Алексеевна, — еще нет пяти часов.
— Ах, какая ты смешная, — возразил на это Александр весело, — зачем же ты так рано оделась.
