Конечно, я ожидал отклика погорячей. Но что же делать? «Печатать можно» — и то хлеб! И надо же понять, что некоторая вялость или, рискну сказать, томность Кондратовича есть не что иное, как непроизвольная защита нервной системы. Его работа, особенно отношения с цензурой, столь дергает нервы, что приходится себя беречь, нельзя себе позволить взволнованных, ярких реакций: в два счета сгоришь.
Впрочем, он тут же с улыбкой, которая вызвала на щеках ямочки, заговорил живей:
— Я разгадал многих ваших персонажей. Онисимов, ясное дело, Тевосян.
Я усмехнулся:
— Это же собирательный образ.
— В основе все же Тевосян. У вашего Онисимова даже и кровь наполовину армянская.
— Но ведь всего наполовину. Этим штришком, если желаете знать, я хотел подчеркнуть что-то восточное в Онисимове. Ему, сколь я могу судить, в романе даны и какие-то черточки, роднящие его с героем «Волоколамского шоссе», который тоже сын Востока. Да и еще бралось откуда-то.
— То есть ваш Онисимов лишь в некоторой доле Тевосян?
— В процентах этого не высчитаешь,— осторожно сказал я.
Далее разговор коснулся и других действующих лиц. Кондратович то правильно указывал прототипов, то называл фамилии известных работников индустрии, о которых я и не помышлял, вырисовывая фигуры, населившие роман.
Под конец он повторил:
— Печатать можно.— И добавил: — Дадим еще Дементьеву. Если он выскажется за, будем редактировать и ставить в номер.
— А Твардовский? За ним же окончательное слово.
— Твардовский в отъезде. В набор посылаем без него. Приедет, прочтет в набранном виде.
На этом мы расстались.
Из редакции я шел в отличном настроении. Роман на конвейере! Тьфу, тьфу, чтобы не сглазить.
2 ноября.
Дал читать роман друзьям и некоторым близким знакомым. Отзывы хорошие. Анатолий Рыбаков сказал:
— Отличная вещь!
Ему не свойственна лицеприятность. Человек с характером. Не постесняется выложить то, что думает о твоем произведении. В крайнем случае замкнется, промолчит, если ты не выносишь критики. Он нередко желчен, что, возможно, в какой-то мере вызвано желудочной болезнью, которая мучает, его, кладет желтоватые тона на смуглое, не мягкого рисунка лицо. Мне нравится его талант, резкость его утверждений, его отрицаний. В ближайшем номере «Нового мира» должна появиться его повесть, о которой я давно от него знаю. Там в каком-то преломлении дана трагедия учиненных Сталиным расправ, обнажены незарубцевавшиеся еще раны. Эта тема клокочет в груди у Рыбакова. Он, думается, утратит дыхание, погибнет как писатель, если не передаст ее бумаге. Из повести пришлось, как говорит Рыбаков, многое вырубить. Нелегко он на это соглашался. В цензуру повесть еще не послана. Рыбаков в ожидании нервничает, зол. Однако признал мой роман отличным. Я порадовался.
На днях провел вечер еще у одного своего друга — Николая Корнеевича Чуковского. Мы с Н. (расшифрую эту букву, начальную в имени Наталия — так зовут мою жену) любим этот дом. И нас там любят. Приятно потолковать с Николаем Корнеевичем о литературе, о политике: Он, по обыкновению, удобно устраивается на тахте или в глубоком кресле, подымливает толстой папиросой и, обратив ко мне мясистый длинный нос, делится новостишками и новостями, каких у него всегда немало, либо рассуждает о современности и об истории.
Теперь, сидя в клетчатой домашней куртке, он, взыскательный, опытнейший профессионал-литератор, живший с мальчишеских лет интересами литературы, что пропитали дом его отца Корнея Ивановича, высказывался о моей «Сшибке».
— Рукопись сенсационно хороша! — таково было его определение.
Затем начался разбор по косточкам. Разбор тонкий, дельный, умный. Не буду на этом останавливаться. Но вот биографию Петра Головни и Николай Корнеевич нашел скучноватой. Досадно. Не задался, черт побери, у меня этот образ.
А в общем, «Сшибка», выйдя в плавание, держится пока — тьфу, тьфу — устойчиво.
20 ноября.
Безмятежные странствования моей рукописи кончились.
Вот как это произошло.
Рукопись в «Новом мире» взял Александр Григорьевич Дементьев. Но все не находил времени прочесть,— готовил большую статью для новогоднего первого номера. Этот номер, кстати сказать, будет юбилейным: «Новому миру» исполняется сорок лет. Разумеется, в иные минуты я испытывал гордость, предвкушая, что на юбилейных страницах займет немалое место мой роман.
Итак, погрузившись с головой в статью, ото всех прячась, Дементьев в эти дни наведывался в редакцию лишь наскоро, урывками. Однако мне как-то удалось настичь его по телефону:
— Александр Григорьевич, вы не забыли обо мне?
— Прочту, прочту, дорогой мой,— забасил он, налегая по-волжски на «о».
Когда я слышу это дементьевское низко рокочущее «о», иной раз подмывает назвать его «отец диакон», тоже с волжским оканьем. Конечно, этого себе не разрешаю.
Он продолжает:
— К воскресенью, кажись, высвобожусь. И на той неделе обязательно буду готов с вами беседовать.
— Когда же вас ловить?
— Во вторник в четыре часа приеду в редакцию.