Разумеется, я был ошарашен. И не столько вмешательством вдовы Тевосяна (такую возможность я предусматривал, когда отстуканные машинисткой экземпляры от меня, с моего стола, уходили на люди), сколько выпадами Дементьева. Его, обычно умницу, я просто не узнавал. Интересно, как случилось, что он эдак вышиблен из равновесия? Узнаю ли когда-нибудь тайну сию?
Собравшись с мыслями, я вступил в спор. Пустился и в теорию. Откуда же нам брать свои сюжеты и своих героев, как не из действительности? Изучение жизни. Что это — пустые слова? Для меня писательство без этого немыслимо. А классики? Вот вам Тургенев. Нам же известны прототипы Рудина, Базарова, многих других тургеневских героев. И вместе с тем Рудин все же не Бакунин. Если писателю удалось создать характер, произведение искусства, прототипы, откуда бы он их ни взял, перевоплощены, преображены.
Конечно, Дементьев перебивал, твердил свое, но мало-помалу стал слушать внимательней. Раз-другой мелькнула свойственная ему умная усмешка. Я еще так и сяк отводил обвинения вдовы.
— Повторяю, Александр Григорьевич, мой Онисимов— это не Тевосян.
— Не знаю. Не читал.
— Прочтите же. Потом будете судить.
— Нет, дорогой, возьмите свою рукопись домой. Обдумайте. Потом, наверное, сочтете за благо поработать. А пока вот вам лист бумаги. Запишите-ка по пунктам, чем же именно вызван протест вдовы.
Дементьев достал блокнот и, заглядывая туда, продиктовал мне восемь пунктов, в которых вдова Тевосяна (или, как выяснилось, семья Тевосяна) указывала на возмутившие ее черты моего героя. Вышла кратенькая сводка:
Служака. До политики нет никакого дела.
Недобрый оскал, жестокий оскал. Преданная собака Сталина. Именно поэтому не был арестован.
Оправдывает репрессии тридцать седьмого — тридцать восьмого годов, несмотря на гибель сестры.
Подлый поступок: предал Орджоникидзе.
Тормозит развитие металлургии. Отставили, и дело пошло в гору.
Совершенно не выносит людей, которые с ним не соглашаются.
Отрицательная характеристика жены.
Сын не видит в отце своего идеала.
Вот диктовка и окончена. Я спросил Дементьева:
— Что же я должен делать с этим синодиком товарища Хвалебновой?
— Имейте в виду: от нее вы никуда не денетесь. Ее не обойдете, не объедете.
— Александр Григорьевич,— снова воззвал я,— у меня же художественное произведение! При чем тут вдова Тевосяна?
— Было бы неплохо получить от вас объяснительную записку.— Дементьев уже говорил миролюбиво.— Так и так: мой герой не Тевосян.
— Ох… Подумаю.
Члены редколлегии, что слушали наш разговор, не мешали «отцу диакону» меня отчитывать. Думается, редакционная этика не позволяла тому или иному выразить при мне несогласие с Дементьевым. Лишь Герасимов, как сказано, один раз не сдержался.
Дементьев добыл из портфеля мою голубоватую, цвета надежды, увесистую папку. Все ее тесемки были аккуратнейше завязаны.
— Берите. Дома над ней пораскинете мозгами.
— У меня экземпляр есть.
— И этот забирайте.
Герасимов не без язвительности вставил:
— Подальше от греха.
Расстроенный, я всем откланялся. Меня проводили с шутками, наверное, чтобы приободрить. Я тоже выдал какую-то остроту. Шутки, конечно, звучали несколько искусственно, не развеяли моей подавленности. Держа папку, я оставил кабинет.
Следом вышел Герасимов. Мы остановились. Он тоже расстроился, нижняя губа была недовольно оттопырена. Неужели и у меня такой же вид? Герасимов буркнул:
— Черт знает что он городил!
Нам долгих слов не требовалось, чтобы понимать друг друга. И я и Герасимов прошли примерно одинаковую литературную школу, умеем смастерить добротный очерк, приобрели навык в «дельной прозе» (это наименование, пущенное еще Белинским, ныне частенько употребляет Твардовский), знаем, что это за штука — изучение действительности, хождение от человека к человеку, искусство вести беседу, слушать, собирать черточки, крупицы, из которых — а также из всего, что имеешь за душой,— слагается в терпеливом труде мир или хотя бы мирок произведения. А тут Дементьев рубанул сплеча.
— Надо бы,— продолжал Герасимов,— сунуть ему статью Томаса Манна «Бильзе и я». Помните ее?
Конечно, я помнил и любил эту вещь Томаса Манна. Да, в нашем споре пришелся бы очень кстати Томас Манн. Жаль, в смятении я это упустил.
— Девятый том. Первые страницы,— еще добавил мой союзник.
— Знаю.
— Ладно, я ему сам преподнесу. А свой роман на свежую голову снова посмотрите. Ей-ей, когда я читал, ни о каком Тевосяне у меня не было и мысли. Приходите ко мне, посоветуемся. Что-то, может быть, сделаете. Потом опять несите мне. Приедет Твардовский, дам прямо ему.
22 ноября.
Предавшись на день унынию, теперь опять размышляю о деле.
Пусть в дневнике будет записано, каким же путем моя рукопись попала к вдове Тевосяна.
Ее, Ольгу Александровну Хвалебнову, я знаю лишь очень отдаленно. Когда-то она — если не ошибаюсь, в 1940 году — стала работать в Союзе писателей секретарем партийной организации. Беспартийный, я почти не соприкасался с этой, заново появившейся на нашем горизонте, женщиной. Не завелось даже и так называемого шапочного знакомства