6 мая.
Малеевка. Неустанно тружусь над «Сшибкой». Делаю вторую большую вставку. Получается, кажется, крепко.
Кончик вещи надо спасать. Выкину замедляющие главы — охота Петра, его проход по Адриановке. Роман станет более сбитым.
Буду несколько переделывать сцену «Онисимов на заводе». Головня спокойно ему скажет самые резкие вещи: «Если бы сверху кто-нибудь мигнул, вы бы…» И еще что-то — самое главное.
Надеюсь дописать здесь, в Малеевке, вторую вставку. А остальные исправления сделаю в Москве.
Сегодня вечером еду на денек-другой в Москву. Завтра прилетают Н. и Таня. Они пробыли майскую неделю в Средней Азии. Таня унаследовала от мамы интерес к архитектуре, страсть к путешествиям. Конечно, это увлекательно: Ташкент, Бухара, Самарканд. А я оторваться не мог: надо дожимать рукопись.
27 мая.
Закончил работу над рукописью. Все — у машинистки. Испытываю глубокое удовлетворение. Роман улучшился, получил свое внутреннее завершение.
Вчера заглянул в «Новый мир». Там был Герасимов. Он сказал:
— А я хотел вам звонить. Берите от нас свой роман. Сколько я ни убеждаю, наши не хотят заняться вашей вещью. Придерживаются мнения Твардовского.
— Евгений Николаевич, да я от вас уже сбежал.
И рассказал Герасимову, что уже договорился со «Знаменем» и прошу теперь внести в это дело полную ясность (в частности, «Знамя» погашает мой аванс).
— Уже и деньги вашей редакции, наверное, переведены.
Герасимов затрепыхался:
— Об этом ничего не знаю. Подождите.
Он ушел на второй этаж. Долго пропадал там. Вернувшись, сказал, что звонил в «Знамя»,— да, в «Знамени» ему сообщили, что «у нас с Беком договор». Теперь и на втором этаже «Нового мира» спохватились. Не хотят отдавать мне вещь.
Герасимов показал мне свое заявление об уходе, которое только что написал на втором этаже. Одна из причин — то, что не принят, ушел в «Знамя» мой роман.
Я на второй этаж ходить не стал. К чему лишние разговоры?
Когда я приехал домой, начались звонки. Позвонил Козлов из «Знамени»:
— Как с романом? Когда сдадите?
— Все в порядке. Рукопись уже у машинистки. Принесу дня через три-четыре.
Потом позвонил Дементьев, новомирский «отец диакон»:
— Не забирайте у нас вашу вещь.
Я, конечно, ответил, что Твардовский сам сказал мне: «Отдавай куда угодно, я печатать твой роман не буду».
— Вы его не так поняли. Он просто выразил свое отношение к этой даме. Вам следовало прийти в редакцию, объясниться.
— Чего объясняться, если мне сказано: иди куда угодно со своим романом.
Дементьев долго меня уламывал. Вспоминал все мои вещи, напечатанные в «Новом мире». Старался подействовать так и эдак. В общем, договорились, что я сегодня зайду к нему в редакцию.
Потом — уже вечером — звонок от Герасимова. Теперь и он убеждал не отдавать вещь «Знамени». Сказал:
— Мы можем дать ваш роман в седьмом номере.
Конечно, я ему ничего не обещал.
Сегодня зайду в «Новый мир». Моя линия (то, чего я хочу):
1. Напечатать роман в «Знамени».
2. И напечатать быстро — то есть этим летом, не откладывая на осень и тем более на зиму (в декабре, как говорят, будет съезд партии, значит, уже с октября о моей вещи, если она пойдет в ЦК, могут сказать: «рассмотрим после съезда»).
Если «Знамя» не согласится печатать быстро, то только это может заставить меня вернуться в «Новый мир», хотя предпочел бы обойтись без этого.
Буду держаться без хитростей, говорить буду напрямик.
7 июня.
Веду дело четко. Рукопись в новом виде дал только «Знамени». В «Новый мир» — не даю.
Видел Вадима Кожевникова. Он, как всегда, отлично выбрит, это тоже какая-то обязательная черточка определенного контингента работников. Кожа лица красная — видимо, несокрушимо здоров. Нижняя челюсть увесиста. Оставляет впечатление простоватого, но вряд ли это в действительности так, ведь уже два десятилетия держится во главе журнала.
Мне он сказал:
— Будем толкать.
О письме семьи Тевосяна выразился так:
— Атачка.
Любопытное словцо. Быть может, ходячее в каком-то кругу.
21 июня.
Понедельник. На этой неделе, которая сегодня начинается, будет, наверное, так или иначе решен вопрос с моим романом.
В «Знамени» появились какие-то признаки затягивания. (…)
Следовало бы писать дальше новую вещь, но нет на душе покоя. Надо выдержать еще несколько дней.
1 июля.
Все, кажется, прояснилось. В «Новом мире» очень быстро прочли. Борис Германович Закс (он раньше вел отдел прозы, а теперь – ответственный секретарь, тоже, как и Дементьев, неусыпно оберегающий журнал, и, следовательно, Твардовского, от опрометчивости) — вечный кисляй, скептик — дал о моем романе отзыв, какого я от него никогда не слышал. Да и не только я. «Отличная книга, талантливая, удачная» и т. д.
Потом прочел Дементьев. Тоже сказал:
— Вы написали хо-ро-ший роман. Это одна из самых лучших ваших книг.
И печатают без промедления. Дают в восьмой номер.
Окончательное редактирование взял на себя Закс. Завтра пойду к нему домой, посидим часа три, и вещь будет готова для набора.
В предназначенном для набора виде дадут еще Твардовскому. Дементьев сказал:
— Абсолютно ручаюсь, что Трифонычу понравится.
Наверное, во вторник или в среду рукопись уйдет в типографию. (…)