Проходил день. Другой. И даже третий. Затем раздавалось сразу два звонка подряд. Никто не брал трубку. «Вдруг это твой отец», – говорила бабушка. Разумеется, это был не отец. И еще неделю нам не звонили.
Может, правило
Случилось так, что за неделю до того, как египетское правительство национализировало все имущество моего отца, бабушку Эльзу охватило странное предчувствие.
– Она проглотила тот дрянной барометр, и теперь он гремит о ее старые ребра. Если что и гложет ее изнутри, так это совесть.
Бабушка намекала на ссору, приключившуюся у сестер из-за того, кому после внезапного отъезда из Египта дедушки Вили достанется его драгоценный барометр девятнадцатого века. Дедушка Вили обожал охотиться на уток, так что и из-за ружей сестры тоже повздорили. А потом в один прекрасный день и барометр, и охотничьи ружья, и клюшки для гольфа исчезли.
–
–
– Нам не о чем беспокоиться, – возразил мой отец, – египетское правительство уже об этом позаботилось.
О том, что у отца отобрали всё, мы узнали чуть свет в субботу ранней весной 1965-го. Известие принес Касем, ныне трудившийся на фабрике бригадиром ночной смены. Он позвонил в нашу дверь; открыл мой отец. Увидев, что его хозяин догадался о причине визита и совершенно раздавлен, молодой человек истерически зарыдал.
– Значит, они ее забрали? – уточнил отец, имея в виду фабрику.
– Они ее забрали.
– Когда?
– Вчера вечером. Позвонить вам не разрешили, поэтому я пришел.
Мужчины потоптались в прихожей, потом ушли на кухню, отец наскоро заварил какой-то чай. Они уселись за стол, подбадривая друг друга – мол, нельзя терять надежду, – но в конце концов не выдержали и расплакались друг у друга в объятиях.
– Прихожу, а они ревут, как дети малые, – повторяла в тот день бабушка Эльза. – Как дети малые.
Их плач разбудил мою бабку, которая, хоть и уверяла, что ночью не смыкает глаз из-за «неурядиц», всегда спала очень крепко. Она прошаркала на кухню и увидела, что Абду, который только что пришел по черной лестнице, тоже рыдает.
– Это еще что такое? – рявкнула бабка. – Нессима разбудите. Что стряслось-то?
– Они забрали ее.
– Кого – ее?
– Да фабрику, синьора, что же еще? – ответил Абду, назвав фабрику на ломаном арабско-итальянском
Бабушка моя сроду не плакала. Она приходила в ярость, топала ногами, лягалась, багровела. Бабушка Эльза не преувеличивала, когда говорила, что сестра ее может прослезиться разве что от злости – как Бисмарк, Железный канцлер. Веки ее набухали, краснели, и она принималась так взволнованно и упорно промакивать глаза краем носового платка, словно в гневе хотела сделать себе еще больнее. Девять раз в жизни ей довелось увидеть, как мужчины ее семьи потеряли всё: сперва ее дед, потом отец, потом муж, пятеро братьев, теперь вот сын.
Повисло молчание.
– На-ка, – бабушка протянула отцу стакан воды с сахаром: считалось, что это успокаивает нервы.
– Спасибо, я пью чай, – отказался тот, но всхлипывавший Абду сказал, что выпьет воду.
– Видите? Я так и знала, так и знала. Разве я вам не говорила? Разве нет? – не унималась бабушка Эльза.
– Да заткнись ты уже! – рявкнула на нее сестра и с такой силой толкнула по столу стеклянную миску домашнего йогурта, который сделали накануне вечером, что та врезалась в стену и разлетелась вдребезги. – Какая разница? – крикнула она, предвидя сестрин упрек. – Кому сейчас есть до этого дело, кому? – И бабушка принялась поднимать осколки; Абду, не переставая рыдать, умолял ее не беспокоиться, он сам все уберет.
