Из Египта. Мемуары полностью

– Мы на минутку, – пояснил он.

Из дома доносилась громкая оперная мелодия.

– Исаак! – пронзительно крикнул какой-то мужчина. – Наш дорогой, дорогой Исаак! Входи же, входи, – и обеими руками пожал дедову правую ладонь.

Мы вошли в дом и заметили, что внутри все окна оклеены плотной темно-синей бумагой.

– А мы пока так и не собрались это сделать, – дед указал на закрытые ставни. – Надо бы, конечно.

– Обязательно, – сказал пожилой господин в темно-бордовом аскотском галстуке и бежевом кардигане. – Вчера заявились полицейские и так нам нахамили, что утром мы первым делом заклеили еще и окна.

Тут из библиотеки появилась его жена.

– Исаак, нет тебе прощения! – крикнула она в мраморное фойе. – Долго же ты не заглядывал – как же так, tesoro[67].

Дедушка Исаак ее поцеловал.

– Али! – во все горло крикнула хозяйка. – Чаю!

– Что скажешь, caro?[68] – поинтересовался господин в аскотском галстуке.

– Я пока сам не знаю, что думать, – ответил дед – уклончиво или же, как бы сказал он сам, дипломатично: говори меньше, чем думаешь, но вкладывай в слова больше, чем знаешь.

– finita, – заметил господин. – Что тут думать. La commedia finita[69], – с деланым ужасом промурлыкал он, театрально вскинув руку, точно дожидался лишь повода, чтобы запеть арию.

– Siamo seri, будем серьезны, – вставила его жена.

– Siamo in due[70], – снова запел муж, и преданная жена, уловив музыкальный намек, с готовностью подхватила «O soave fanciulla»[71], а дед присоединился к ним дрожащим басом.

Трио допело, рассмеялось, закашлялось, и мужчина вздохнул.

– Мы так долго живем на свете, caro, и накопили столько дивных воспоминаний, что нас не запугать каким-то хулиганам в тюрбанах. – Он примолк, а потом добавил: – Хулиганы-шмулиганы. Я выстроил этот дом на пустом месте, – он указал на мраморные полы, облицованные мрамором стены мраморной лестницы, где кремовый дневной свет ласкал пару мраморных статуй, стоявших за рельефной деревянной дверью, – и не собираюсь оставлять его им. Здесь, мой друг, я и намерен умереть через много-много лет, подобно царю Давиду в объятиях юной, резвой и желанной Вирсавии, – он обнял жену за талию и многозначительно потерся бедром о ее бедро.

– Уго! – с деланым упреком воскликнула жена.

– Уго! – передразнил он с небрежной дерзостью старосветского charmeur[72]. – M’hai stregato, ты меня околдовала, – прошептал он, касаясь губами ее шеи, обнял жену обеими руками, повернулся к деду и подмигнул лукаво, точно сорванец, с заговорщическим видом, как женолюб – женолюбу. Уго был самым влиятельным биржевым брокером в Египте: именно ему и местная, и европейская элита доверяла воплощать свои мечты о богатстве.

– Объясни мне, что происходит? – спросил дед.

– Что происходит? – повторил синьор Уго, весело глядя на собеседника. – А происходит то, что французам и англичанам придется вернуть захваченное Насеру. Русские не позволят им ничего оставить – ни канал, ни Порт-Саид, ничего. Ирония в том, что и англичане, и французы это уже понимают, хотя и продолжат сражаться, чтобы сохранить лицо.

– Значит, это конец, – пробормотал Исаак.

– Я слышал… – Уго осекся и покосился на меня.

– Говори. Он ничего не понимает.

– Мои друзья, – начал Уго, имея в виду облеченных властью клиентов из египетского правительства, – мои друзья уверяют, что Насер не простит этого нападения. Когда все завершится, последуют серьезные репрессии против французских и британских подданных. Национализации. Депортации. Евреев это тоже коснется.

– Евреев?

– В отместку за агрессию Израиля.

– Но мы же не израильтяне…

– Скажи это президенту Насеру!

– Тогда мы погибли. Понятно теперь, почему они закрыли банки. Отберут все нажитое и вышвырнут меня из Египта – не за то, что я гражданин Франции, так за то, что еврей.

– Questa o quella[73], – процитировал синьор Уго строчку из арии, однако же ему хватило такта не запеть.

Дедушка ответил, что такого кошмара он и представить себе не мог. Это хуже, чем дожидаться вторжения немцев в Александрию.

– Если со мной что-то случится, запомни это имя. Мосье Краус. Женева. Вили знает.

Синьор Уго достал белую сигаретную пачку и принялся что-то царапать на обороте.

– Ты с ума сошел? – воскликнул дед. – Не записывай ничего. Просто запомни.

Синьор Уго многозначительно кивнул, убрал ручку и, дабы грустные мысли не омрачали его неизменно доброго расположения духа, напустил на себя оживление (якобы ради ребенка) и напомнил нам, что в гостиной накрывают к чаю.

– Che sciagura, вот же напасть, – неожиданно певуче произнес он по-итальянски.