Папа спросил, как вчера прошел урок. Я ответил, что выучил стихотворение. Он попросил рассказать. Я покачал головой. Тогда отец, повернувшись к Абду, спросил, не дает ли его сын частных уроков. Абду ответил, что Ахмед и рад был бы, но его вот-вот призовут в армию, так что в ближайшие два года он будет занят.
– Жаль, – заметил папа, – придется поискать другого репетитора.
Никогда арабский не давался мне так легко, как в тот вечер с Ахмедом.
В тот день в школе на короткой перемене я подшучивал над Амром, который, как и многие носители арабского языка, никак не мог уяснить разницу между английскими звуками «б» и «п». Вот и сегодня мисс Гилбертсон безуспешно пыталась объяснить ему, в чем тут дело. По ее недоброжелательному и невежественному представлению, Амр отказывался понимать исключительно из вредности. Она вызвала его к доске, взяла лист бумаги, разорвала на клочки размером не больше конфетти и пять-шесть штучек положила на ладонь. Потом поднесла к губам и громко выговорила «б». Ничего не случилось.
– А теперь смотри, в чем разница, – предупредила учительница и произнесла «п», отчего конфетти разлетелись с ладони. – На, попробуй. – Она вложила обрывки бумаги в ладонь Амру. – Скажи «бу», – велела мисс Гилбертсон.
– Бу, – повторил Амр.
– Теперь скажи «пу».
– Бу, – произнес Амр.
– Нет, пу, – поправила англичанка.
– Бу, – повторил Амр.
– Нет, дурачок, это пу, пу, пу.
Она повысила голос и сдула конфетти с ладони.
– Бу, бу, бу, – произнес Амр, изо всех сил стараясь ей угодить и, заметив досаду учительницы, выговорил последнее, безнадежное, капитулянтское «бу».
Класс бесновался: кое-кто от хохота свалился со стула. Даже мисс Гилбертсон, которая никогда не смеялась и на всех смотрела волком, расплылась в улыбке, сперва хихикала над каждой неудачной попыткой Амра, а потом так и грохнула, отчего класс и вовсе пришел в неистовство, Амр же окончательно запутался и приуныл, но потом до него дошло, что можно посмеяться вместе со всеми, и он присоединился к общему веселью.
На перемене я подбежал к Амру на футбольном поле и в шутку сказал: «Божалуйста, бередай берец!» Он догадался, что я смеюсь над ним, и назвал меня «кальб аль-араб», собакой арабов. Оскорбление было серьезное, так что я накинулся на него, и мы принялись тузить друг друга, пока нас не разняла мисс Бадави.
– Нельзя драться! – крикнула она.
– Он меня оскорбил, – возразил я. – Назвал «собакой арабов».
Директриса не дала мне договорить.
– Ты и есть собака арабов, – с улыбкой произнесла она по-арабски, словно это было очевидно.
Я так оторопел, что сперва даже подумал, будто ослышался. Хотел было возразить, но ничего не сказал и отправился в туалет. Мишель Кордаи, отпрыск одного из богатейших египетских семейств, чьим родным языком был французский, помог мне промыть ссадину на колене. Я, как мог, привел себя в порядок и пошел на урок арабского; ноги мои по-прежнему были красными от падения.
Прежде чем проверить у нас домашнее задание, мисс Шариф коротко рассказала о стихотворении и заставила класс перечислить все существующие арабские государства. Сам стих представлял собой длинную высокопарную патриотическую оду единству арабского мира. Она очерняла практически все европейские народы, в заключение же призывала арабских мальчишек и девчонок бороться за освобождение от иноземного ига последних двух арабских государств, Алжира и Палестины. Само собой, Францию с Англией в стихотворении предавали анафеме. В конце краткого своего выступления мисс Шариф, вскидывая вверх кулак в импровизированном салюте, напустилась на
В упоминании
