Мисс Шариф распиналась о том, как Насер представляет себе единое панарабское государство, я же ждал неизбежного. Учительница предупредила, что вызовет меня пересказывать стихотворение первым, и я знал, что после предварительных замечаний она подойдет к своему столу, достанет из сумки очки, откроет учебник, уставится в окно, словно, отвлекшись ненадолго, перенеслась мыслями на просторное зеленое поле для крикета, и вдруг произнесет мое имя. Оно могло прозвучать в любой момент. Я потихоньку оторвал уголок тетрадного листа и нарисовал звезду Давида. На удачу. Не зная, что делать со звездой, и не желая оставлять ее ни на столе, ни в карманах, – которые регулярно обшаривали перед всем классом, – сунул бумажку в рот, покатал немного, прилепил к нёбу и уже не трогал ни зубами, ни языком (Мишель Кордаи признавался, что так же поступает с облатками).
Я снова поискал в памяти первую строчку стихотворения. Все слова оказались на месте, точно дети, которых давным-давно уложили спать и с тех пор они не шелохнулись. Я даже с некоторым умилением повторил их про себя.
И тут меня окликнула мисс Шариф. Сердце мое заколотилось от адреналина, и одновременно с этим меня пронзил леденящий страх.
Я вышел к доске, откашлялся раз, другой. Думал, оттарабаню – и дело с концом. Произнес название, затем первую строку, которая, по сути, повторяла название, довольный собой, принялся вспоминать третью и обнаружил, что стихотворение испарилось.
Мальчишки на первом ряду принялись шептать мне фразы, которые я даже узнавал, но вот сложить не мог. К тому же я понимал, что мисс Шариф тоже слышит их шепот, и не знал, что теперь делать – то ли с мимолетной улыбкой повторить подсказку, то ли уставиться в пространство, притворившись, будто ничего не слышал.
– Это важное стихотворение, самое важное в книге, – проговорила мисс Шариф, – почему же ты не выучил его?
Я и сам не знал, почему не выучил.
– И что мне с тобой теперь делать? – завелась мисс Шариф. – Ума не приложу, просто ума не приложу – ох, сестра! – Учительница пришла в ярость: вот-вот ударит. – Ох, сестра! – снова воскликнула она и швырнула на пол коробку разноцветных мелков, которыми рисовала карту арабского мира. – Немедленно идем к мисс Бадави.
И лишь по пути в кабинет мисс Бадави я вдруг осознал, что этим морозным солнечным утром меня как пить дать изобьют розгой, а то и палкой.
Но куда сильнее я боялся, что вечером о моем проступке узнает отец и будет вне себя от злости. Снова примется втолковывать мне, что, не удосужившись запомнить стихотворение, я тем самым продемонстрировал государственным сикофантам, что в доме моих родителей арабское образование не принимают всерьез. И это наверняка нам повредит.
К моему удивлению, меня не били; вместо этого мисс Бадави позвонила мне домой и сообщила, что на день отстраняет меня от занятий. Мама и мадам Мари взяли такси и менее чем через полчаса приехали меня забрать. С помощью мадам Мари в качестве переводчика мама извинилась перед директрисой и пообещала, что отныне я каждый день буду заниматься с репетитором арабским.
Наконец мы вышли с территории школы, мама спросила, почему я не выучил стих, и я, не сдержавшись, расплакался.
– Домой поедем на трамвае, – сказала она.
Мы сели в вагон второго класса на Виктории, поднялись на второй этаж и встали втроем бок о бок на открытой площадке справа от винтовой лестницы. Перед тем как сесть в трамвай, мама, истая уроженка Александрии, купила нам горячего арахиса в дорогу. Было ветрено, и по небу, обещавшему ясный солнечный день, пробегали светло-серые облачка. Из нашего закутка я увидел оштукатуренную башенку, вздымавшуюся над школьной столовой, где мои одноклассники как раз выстроились в очередь за обедом. Вспомнил наш извечный дешевый омерзительный липкий рис с кусочками мяса. В школе даже сочинили стишок по-арабски, и вот его-то, в отличие от прочих стихотворений, я не забуду никогда:
Я чуть не прыснул, вспомнив эти строчки. Мама заметила, что я улыбаюсь, спросила почему, и я рассказал ей этот стишок. Она сказала, что в пансионе мадам Цоцу их тоже кормили всякой дрянью, да и учительницы бывали жестоки. Посмеялись над капитаном Фу – мол, интересно, как ему удалось отвертеться от мерзкого риса. В ВК нас заставляли доедать все, что лежало на тарелке.
– А иначе что? – уточнила мама.
– Иначе побьют.
– Посмотрим, – мама запустила руку в кулечек с орехами.
Трамвай задрожал, заскрипел, описал дугу по Виктории и, набирая скорость, устремился к следующей остановке.
– Домой не поедем, – повинуясь порыву, заявила мама. – Поехали в центр.
Настоящее чудо. Мы прокатимся с одного конца города на другой и в конце концов, после обеда, начисто позабудем о мисс Шариф, мисс Бадави и гимнах арабскому единству.
