Зоя умерла в хосписе год назад. Ей не было ни больно, ни одиноко. Хотя, конечно, было немного страшно… но один ее друг читал ей ночью псалтырь и ее любимые стихи. Зоя обещала сказать маме за нас всех спасибо. Она хотела забрать все свои платья с собой на тот свет, но все-таки все раздала по сотрудникам, чтобы помнили. Зоя до самого конца улыбалась и говорила спасибо.
Я работаю в мамином кабинете, поэтому с Зоей (как и с родителями, и с Галей) я здороваюсь, советуюсь, ссорюсь, делюсь новостями. Я с ними живу. И не собираюсь расставаться.
Я вообще не понимаю, зачем расставаться с дорогими людьми. Ну как мне расстаться с Зоей, с ее вниманием к хоспису («Нюточка, надо поговорить, давно ничего не писала о хосписе, о фонде “Вера”, а надо убедиться, что у Верочки там все как надо, как раз скоро ее день рождения, давай напишем»); с ее рассказами обо всех («Вчера сидели с Михаилом Сергеевичем, и тут Муратов такой говорит…»).
Половину времени наших с ней интервью я слушала ее байки и впитывала и запоминала всё, что могла. Она никогда не доверяла диктофону во время интервью («Эта техника обязательно подведет»), и я до сих пор не расстаюсь с ее размашистым почерком в больших тетрадях. Я и сейчас покупаю в книжных красивые блокноты и откладываю их – для Зои. И еще я совсем не хочу расставаться с ее незаурядным для наших женщин умением принимать комплименты и хохотать заливисто, без стеснения. Я, наоборот, все еще хочу у нее этому научиться. Какое редкое сочетание: любить и уважать себя и так естественно и со вкусом жить для других.
Я уверена, что без Зои наше отношение к хосписам было бы совершенно иным. Она первой писала про все наши победы и первой – про трудности. И писала настолько естественно, что наша тема не вызывала ни трусливого страха, ни бульварного любопытства. Именно Зое я отдала текст маминого завещания, которое «Новая газета» опубликовала полностью и потом пере-опубликовывала каждый год в день маминой смерти. Самый первый материал о хосписах она написала, кажется, еще в 1991 году. И самый последний ее материал, написанный уже из хосписной палаты, был тоже о хосписе. Это была статья для нашего профессионального медицинского журнала «Pallium» про Виктора Зорзу и про то, как все начиналось: с Питера, с Анатолия Собчака, с Маргарет Тэтчер.
А сколько всего она могла бы еще написать за последний год… Каждый раз теперь в мамином кабинете я смотрю на нее, лихую и смело-красивую на этой фотке, и говорю: ну кому мне звонить теперь, Зоя, ну кому?!
Кстати, звонить Зое можно по-прежнему. Ее телефон включен и принимает звонки от всех, кому нужно помочь. Я же говорю – не надо расставаться. Зачем?
Лия Ахеджакова сказала на прощании с Зоечкой такие удивительные для похорон и такие понятные слова: «Зоя, смерть тебе совершенно не идет». Действительно, не идет. Давайте тогда по-прежнему держаться вместе. И уж если так мы живем, что не удается повидаться, то я хоть позвоню. Поэтому: «Зоя, привет, куча всего происходит. Навалом! Сейчас из командировки вернусь, сяду у мамы в кабинете, и столько всего вам обеим надо мне рассказать…»
Благо, сейчас у них есть время выслушать.
Умер Лужков. Юрий Михайлович Лужков. Человек, с которого начались московские хосписы.
Не могла с утра не зайти в храм Христа Спасителя, надо было проститься с Лужком. Так его мама называла. Так его вся Москва называла. Лужок. Довольно ласково, кстати.
Все красиво, официально. Людей, слава богу, много. Я шла с цветами и перечисляла в голове все, чем Юрий Лужков запомнился москвичам. От кепки и МКАДа до храма, бесконечной стройки и лужковской надбавки, и много-много еще всего.
А мне он запомнился помощью маме. Он принял Виктора Зорзу, который приехал к Лужку с письмом от Маргарет Тэтчер, выслушал его и выделил здание на Доватора, 10 под строительство Первого московского хосписа. А потом он пришел на первый благотворительный концерт в Большом театре, организованный Андрисом Лиепой, поговорил с мамой и с нашей пациенткой Еленой Михайловной, которая за пять минут и уже навсегда обратила его в хосписную веру, и пообещал, что хосписы будут в каждом округе города. Слово сдержал. Только в Западном и Восточном округах не успел. Но мы наверстали уже без мамы и без Лужкова, с Сергеем Собяниным.
Восемьдесят три года, кажется, совсем не возраст для такого энергичного человека. А я еще помню день его отставки. Некрасиво было. Очень. И мама тогда на утренней конференции в хосписе много говорила про него. Даже запись осталась где-то… Говорила о том, как важно помнить о людях хорошее и сохранять чувство благодарности. Навсегда.
Я шла вдоль строгих красных бархатных лент на ограждении и смотрела на близких. Как же тяжело жить рядом с такими масштабными людьми. Они никогда не твои. Они всегда для всех и на виду.
Как тяжело прощаться с такими значимыми людьми. Вы ни секунды не одни, и даже сейчас он не ваш, и слезы ваши и боль у всех на виду. Тяжело. Но думаю, сам он доволен тем, что с ним сегодня прощаются в этом храме.
