На этом мы расстались, и, возвращаясь вместе с Акимовым в вагоне, я впервые услышал от него крайне поразившее меня замечание: «А Вы не слышали, что будто бы вся эта, кампания трезвости ведется Мещерским, главным образом, потому, что ему известно, что на эту тему постоянно твердит в Царском Селе Распутин и на этом строит свои расчеты и Витте, у которого имеются свои отношения к этому человеку».
Через день в Государственном Совете было новое заседание финансовой комиссии по тому же вопросу. Витте с еще большею резкостью продолжал свою полемику, отношение к нему среди членов Совета становилось все более и более нeприязненным, в особенности после того, что он сказал, что ему известно, что Г. Г. Министры ездят, в Царское Село за укреплением своей позиции, чтобы проваливать взгляды своих оппонентов в Совете, я не ответил ему ни одним словом, и заседание кончилось, как и все предыдущие, тем, что его предложения не были приняты Комиссией, кроме его верного спутника Гурко, и после трехчасовой беседы все оставалось в том виде, как было принято Думою, за исключением спорного вопроса об открытии трактиров в городах и селах и права земства и городов не разрешать открытия и казенных винных лавок в избранных казною пунктах. Но и по этим двум вопросам значительное большинство Комиссии присоединилось ко мне, и Витте демонстративно опять вышел из заседания.
Чем кончилось затем все дело, – я не знаю. Через три дня наступили события, которые показали мне, что все безучастие Государя к моему и Акимова докладу было только кажущееся. Он просто не хотел спорить со мною, решивши расстаться со мною, а когда в день моего увольнения последовал рескрипт на имя моего преемника Барка с явным осуждением моих действий и прямым повелением принять меры к сокращению потребления водки, – мне стало ясно, что Витте был осведомлен о настроении Государя, знал о влиянии с разных сторон на него в этом вопросе и играл без проигрыша на то, чтобы способствовать моему падению.
Одно только ему не удалось – это извлечь для себя какую-либо выгоду, так как отношение Государя к нему осталось неизменным, – Он не допустил его до новой близости к Себе.
Во все эти тревожные и тяжелые для меня дни я был дома очень одинок. Жены не были около меня – она ухала в сопровождении моего зятя В. И. Мамантова заграницу на свадьбу нашей дочери Я не мог отлучиться ни на минуту.
Утром 25-го января вернулась из-за границы моя жена. Еще по дороге с вокзала она опросила, меня, что делал я за неделю ее отсутствия, и я рассказал ей подробно о всех интригах, которые меня окружают, о речах Гр. Витте в Государственном Совете по вопросу о пьянстве, о продолжающейся травле меня «Гражданином» кн. Мещерского и о не смолкающих сплетнях в городе о том, что мои дни сочтены. Она стала уговаривать меня просить Государя об увольнении, а если я на это не решаюсь, то советовала, во всяком случае, поставить перед Государем вопрос ребром о невозможности жить и полезно работать среди интриг и недоброжелательства таких людей, как Маклаков, Сухомлинов, Щегловитов и др., прибавляя к своим настояниям уверение меня в том, что Государь меня ни в каком случае не отпустит и не решится расстаться с человеком, которого Он любит, которому верит и которого считает своим верным слугою.
Наш разговор на эту тему продолжался поздно ночью, так как весь день я провел в финансовой комиссии Государственного Совета. На доводы жены я отвечал двумя положениями. Во-первых тем, что из-за меня Государь не решится расстаться с враждебною мне группою Министров, и все мои аргументы об опасности политики этих господ не имеют сейчас в Его глазах особой цены, а поставленный мною ребром вопрос будет равносилен моей отставке, вызванной к тому же моим собственным заявлением.
Оставление мною активной службы равносильно развалу всего Министерства Финансов, которое я так люблю и которое так сжилось со мною. Я знал какое последствие имел бы мой уход для всего личного состава и для самого дела, веденного мною в одном определенном направлении в течение 10 лет.
Я говорил жене, что без преувеличения в Министерстве подымется стон с верху до низу и, всякий будет обвинять меня за то, что я по собственной воле покинул любимое дело и не принес моего личного покоя в жертву общему интересу. Мысль об этом не дает мне покоя и, ссылаясь на пример 1905-го года, я говорил жене, что я буду особенно страдать не столько за себя, сколько за то, что я создал такое положение по моей доброй воле. Личными моими интересами я теперь совсем не дорожу и уверен в том, что переживу мое увольнение гораздо менее остро, нежели это было в 1905 году Я закончил нашу ночную беседу фразой, которую отлично помню и сейчас «нет, я не уйду, лучше пусть меня уйдут». «Ну, в таком случае ты этого не дождешься, так как Государь тебя не отпустит», был ответ моей жены.
