Из опубликованной советской властью в 1926 году переписки между Государем и Императрицей Александрой Феодоровной за 1916 год, с несомненностью видно, что о таком же моем участии и о моей руководящей роли в составе прогрессивного блока в Государственном Совете, Штюрмер рассказывал, в тех же выражениях Императрице, прибавляя к своей лжи и сообщения о какой-то моей интриге против отдельных Министров и в частности против Князя Шаховского, которого я тогда почти не знал, не говоря о том, что я не имел никакого доступа, да и не искал его – ни к правительству, ни в такие круги, от влияния которых зависла судьба Министров. Его наветами и прямою клеветою только и можно объяснить ту обидную для меня характеристику, которая отразилась на Ее письмах боле двух лет спустя после моего увольнения.
Удивительнее всего было, однако, то, что одновременно с клеветою на меня тот же Штюрмер, без всякой нужды, делал мне какие-то авансы, о которых была речь в своем месте, и так же беззастенчиво лгал, но только в другом направлении и притом без всякой надобности.
Пока описанные события шли своим ходом, и назревали постепенно грозные явления начала ноября, все, что окружало меня, говорило за то, что оставаться в Петербурге становилось просто опасным. Вопрос продовольствия становился также все более и более грозным. Многие стали поговаривать о необходимости выезда куда-нибудь, где жизнь казалась спокойнее и обеспеченнее, хотя самому мне просто не хотелось выезжать куда-либо, да и куда? Кое-кто бросил мысль, что у меня заграницею дочь, и мне бы следовало попытаться выехать к ней. Вопрос матерьяльный, сыгравший впоследствии такую решающую роль, не имел тогда еще острого значения, т. к. у меня были еще сбережения, и я мог рассчитывать на них и на получение разрешения на перевод небольшой суммы денег заграницу.
Жене эта мысль улыбалась, и я стал обдумывать ее еще с. половины сентября. Подбивал меня на это решение и В. А. Маклаков, получивший перед тем назначение послом в Париж и упомянувший как-то в разговоре с новым Министром Иностранных Дел Терещенко, что я мог бы быть ему очень полезен в Париже.
Терещенко позвонил ко мне по телефону и предложил. располагать им, если только я хочу. Я побывал даже у него и получил без всякой моей просьбы заграничный, так называемый дипломатический, паспорт и заявление, что Министр Финансов Бернацкий переведет мне, все, что я его попрошу. Словом, все шло так гладко, что оставалось только, что называется, плыть по течению и ввериться судьбе, которая готовила такое простое решение казавшегося сложным вопроса.
Французское посольство сказало, что даст немедленную визу на выезд во Францию, а английский военный агент, распоряжавшийся морскими перевозками с континента на запад, сейчас же, по просьбе своего французского коллеги, дал разрешение на предоставление мне двух мест на одном из пароходов из Бергена в Нью-Кастль. Оставалось только сделать последние шаги и назначить день отъезда, не распространяясь о нашем отъезде, чтобы не вызывать лишних разговоров. Не знаю почему, но, несмотря на то, что я делал все, что было необходимо для отъезда, у меня не было уверенности в том, что мы уедем. Какое-то безотчетное предчувствие говорило мне, что наш отъезд не состоится. Дома никаких приготовлений мы не делали, все оставалось на своем месте, и даже моим сестрам я не говорил ни слова.
Около половины октября, как-то утром открываю газету и читаю, что поезд, вышедший накануне вечером из Петрограда в Финляндию с большим количеством пассажиров, в числе коих находились, между прочим, доктор Бадмаев, г-жа Вырубова и другие, снабженные заграничными паспортами, был задержан на одной из станций перед Гельсингфорсом русскими матросами, и указанные мною пассажиры и еще кто-то высажены из поезда и отвезены матросами в Свеаборг и посажены в тюрьму. На меня это известие произвело решающее впечатление. Я обратился к тому же Терещенке, чтобы узнать, что именно произошло, и узнал от него, о чем не было никаких сведений в газетах, – что в Финляндии неблагополучно, что наши солдаты и матросы захватывают местами власть, распоряжаются по своему, отстраняя местную власть, обыскивают поезда и не подчиняются распоряжениям нашего военного начальства.
