– Прекрасный дух и воля, которые использовали наши предки, деды наши. Отставить слюнословия и слушать мою команду! Встали по бокам судна, упёрлись ножищами в дно и… Я стану петь, а команда будет собирать энергию и волю и посылать её в силу толчка на последнем слове. Начали!
– Женечка, где у тебя воля, энергия, переходящая в десятикратную… нет, стократную силу? Ты не сдвинула лодку ни на сантиметр. Что ты московские слюни-то пускаешь!
– Я не пускаю. Сил нет от смеха.
Пришлось её окоротить – головой в воду. У неё такая мордаша милая была.
– Хорошо, давай без сюжета.
И она опять повисла на борте.
– Во команда лентяев! Всех на рею! Ты в какой семье растёшь? Трудовой.
– В интеллигентной.
– Это где много словоблудят и изрекают истины в последней инстанции от имени народа.
– Давай в последний раз. Я обещаю вложить стократно силу. Весь дух. Лирическую припевку давай.
Но Женечка не смогла одолеть ни одной силы.
– Не могу. Это ты сочинила?
– Здрасте! Я – и такое… души прекрасные порывы… Это дед пел, когда волокли.
– А откуда ты знаешь?
– Припевки, что ль?
– Нет, как концентрировать волю в силу.
– А… Это у нас по весне баржу к реке волокли на катках. Всё управление впряглось в канаты, одни бабы, а старики командовали силой.
– А мужчины?
– Какие? Столоначальники? От них, хроников, толку с мизинец, но и они впряглись. От мала до велика. И с припевками, рывком на последнем слове.
– А почему не раз и раз… или «Дубинушку», как в кино?
– Деревня! Это в кинах, книгах народ скулит заунывно так. Кто пишет, кто снимает? Интелэгенсия, которая, кроме дач, народа не знает. Они и выдумали народ. Он у них придуманный, такой, как они его представляют, и ничего общего с настоящим народом эта халтура не имеет. И «Дубинушка»… и раз, и раз. Литература. Рабством воняет. А тут с озорством, балагуря, с куражом. Весело, радостно, каку настоящего русского народа принято.
– И стащили баржу?
– Запросто, до реки волокли, а потом пошла, родимая, по Клязьме.
– Спой ещё что-нибудь из припевок.
– Волна, волна! – закричала Женька.
Плохо с ней стало. Я испугалась. А потом поняла: от речного трамвайчика шла волна, и мы поймали её и понеслись по ней к брегу, хрустальному чуду, и вопили:
И под мажорный визг врезались в берег, подняли головы.
И вот… И вот… что ж…
А города-то нет!
Прям как Шаляпин из «Алеко» пыталась басить Женечка. Получилось пискливо.
Были груды мусора, усыпанные битыми бутылками. Всё это добро сияло под солнцем. И манило дураков. Но облачко закрыло солнышко, и хрустальный город исчез, и солнышко лучиками из-за туч потешалось над нами. И чего там только не было. Даже презервативы, на горлышко бутылок натянутые.
– Б/у, – сказала я.
– А что такое б/у?
– Бывшие в употреблении. На первом курсе училищ курсантов одевали в б/у.
– Как?! И они носят?! Это?!
– Да не это. Форму б/у. Мой брат, когда пришёл в такой форме, да ещё и не по росту, очень забавно выглядел. Это потом их экипируют. А первые один-два месяца они все в б/у ходят.
– А… а… а… понятно.
И Женечка покраснела. И мы от хрустальной мечты-города пошли вдоль по бережку искать чистое место, хорошее, и нашли. Кто ищет, тот всегда найдёт. И когда искали, ни разу не обернулись, не посмотрели, как дерьмо сияет под яркими лучами юпитеров солнца.
В мокрой одежде было некомфортно.