Кожа у хряка задымилась, противный запах ударил в ноздри. Но терпел… И вот потёк жир. А ему хоть бы что! Кошмар. Но тут хряк вскочил, завизжал и понёсся по проходу меж сараев, сбив по дороге козла и тем самым расчистив мне путь.
От этого козла с метровыми рогами, не вру, я всегда терпел унижения. Помогла молитва. Спасибо тёте Шуре. Научила.
Потом я выбирал в магазине подарок: «Нет, это не подойдёт, это некрасивый».
И я перевоплощался в аристократа из кино. Так они себя вели, когда выбирали украшения для своих женщин. И я не хуже. Только с грязными руками и босой.
И продавщица, обычно грубоватая с нами, терпела. Догадывалась о важности моей миссии и выкладывала всё новые, красивые, как в кино, вещи. А в красоте я понимал толк – в кино научился. Я выбрал замечательный гребень, полукруглый, с длинными волнистыми зубцами, коричневатый и полупрозрачный. Продавщица примерила его на себя и вдруг сказала:
– Нет, этот не продаётся, он с витрины, единственный.
Но я так посмотрел на неё, что она продала его, хоть и с витрины.
– Он будет хорошо смотреться в её волосах. У неё хорошие волосы, с сединой на висках, – сказал я.
Продавщица вытерла платочком что-то в глазах, погладила меня по головке, и волосы у меня сложились во что-то вроде причёски. После этого я тоже стал (рукой, конечно) делать на голове причёску или что-то вроде того.
Потом она красиво упаковала гребень и перевязала ленточкой.
Я был доволен покупкой и хотел, чтобы и училке он понравился. Это был красивый гребень.
Я завернул подарок в пожелтевшую газету с призывами ЦК партии КПСС, чтоб монастырские что не подумали и не стали приставать с вопросами, а то и допросами.
А потом я пыхтел и потел и всё пытался стоять, как на пионерских слётах, и изречь подобающее, разумное… Наконец выдал:
– Петра Валентина… Ой! Валентина Петровна, вы… мы… не сердитесь на эту… ту линейку, указку и моё не совсем подобающее поведение… и примите от вас… вам в знак… призрак… ой, признак… – Тут я вообще забыл, что говорить нужно, а ведь получалось, когда с тётей Шурой учил текст. Каково же актёрам в кинах приходится – страсть! – В общем, от меня.
Сразу полегчало. Я протянул ей подарок, завёрнутый в газету.
Мне никто не сказал, что газету надо снять и подарок вынуть, а в кино я не видел такого, да и газет я там не видел, даже с призывами. У Валентины Петровны в глазах что-то блеснуло, и она убрала это платочком.
«Что у них там у всех блестит?» – подумал я.
– Спасибо. Спасибо, и ты не сердись на меня. Пойдём чай пить.
И пьём мы чай вкусный. Я первый раз такой пил. Из чашек с блюдечками, с конфетами в обёртке. У неё чисто, светло и много фотографий на стенах. И там она молоденькая, рядом с молодым мужчиной. А сейчас она одна живёт, нет у неё никого. Тоже из неполной семьи.
У нас в монастыре почти у всех неполные семьи.
С фронта папы не вернулись.
Потеряла она его, гребень. Уронила, когда бельё в пруду полоскала. И очень расстроилась, дорог он ей чем-то был. Или напоминал что. А я не мог найти замену.
Только через десять лет купил похожий и подарил. Новый был лучше.
– Лучше, – сказала она, – но всё равно тот не заменит.
Какая была пора!
Я расставался с детством, но не подрос для приблатненно-ядовитой улицы. И был сам по себе. Без надзора и присмотра – беспризорник. И я был не один такой. Все вокруг, почитай, такие. В бывшем, а теперь разрушенном монастыре. Жили мы в комнатках, где раньше монашки жили.
И жили по законам… да не было законов. Не будь сексотом, подлизой и не жмотничай. Вот и весь закон.
– А девочки? – спросила Молодость.
– Я до сих пор в ту пору не могу вспомнить ни одной. Ни одна не поразила. Хотя нет, поразила! Картинка из журнала.
– С девочкой?
– Мужиком. Он на крыльях прыгал с колокольни. Я думал, его к награде государевой представят. А его сожгли – за богохульство и посягательство на чьи-то там права, что ли. Так как-то.
– И что?
– Я задумался: раньше воздух был для Бога. На Небеси он жил. А сейчас для людей. Они что, потеснили Бога? Что-то тут не так. А если мне попробовать с собора прыгнуть или спустить с самого верха? В воздухе побывать? Как на это Боженька посмотрит?
– На крыльях?
– На парашюте. На тарзанках в разрушенном соборе мы катались и орали, как Тарзан. Но это в соборе. А с собора?..
Появилась цель, и не просто какая-то там цель, а мировоззренческая. Мне это слово очень нравилось. Непонятное, таинственное, по радио, из чёрной тарелки радио, слышал: «Мировоззренческая политика, практика и стратегия родной Коммунистической – или нашей – партии основана на улучшении жизни трудящихся».
Здорово!
И я стал готовиться. Но где взять парашют? Мы перерыли все помойки и свалки. Тайно, по-шпионски пробрались в воинскую часть, облазили все сараи, чужие в первую очередь… Пусто!