– Всех из бытовки. В бытовку кипяток из котлов. У кого чистое бельё, снять с себя и в бытовку. Нож, ножницы кипятком. Аптечку. Кто рожал?
– Я, – сказала Настя.
– Вот и примем с тобой.
Настя побледнела. А может, и я такой же был.
Мы с Настей разделись до пояса, помыли руки хозяйственным мылом пару раз, расстелили на столе чистое бельё, раздели Дарью, уложили, обмыли и стали ждать.
Дарья стонала.
Я стоял и… не было ничего, а тут раз… и сейчас новый член команды появится.
– Командир, командир, дизель – пассажирский трёхпалубный – с верха прёт, ход просит.
А мне что, пропустите. Я стою, подняв вверх стерильные руки, воняющие хозяйственным мылом, равно хирург перед операцией.
И тут меня подбросило, я выскочил на мостик и стал подавать короткие, тревожные сигналы.
На дизеле не реагировали. Хода не сбавили и требовали пропустить. Сволочи!
Я пошёл на сближение к середине судового хода. Дал луч прожектора по боковому тросу, что шёл поперёк судового хода, и стал бить им по поверхности. Рации у нас не было, даже матюгальника и того не водилось.
Но я был не хуже. И выдал им всё, что о них думаю, называл вещи своими именами на настоящем волжском наречии.
Пассажиры сгрудились на один борт и слушали мою пламенную речь истинного волжанина.
Слышно было далеко – глотка у меня бурлацкая.
Наконец до них дошло, что у нас серьёзное ЧП и требуется экстренная помощь.
Дизель-теплоход застопорил ход и стал отрабатывать задним. И почти встал на месте. Надо же держать такую махину на одном месте по течению и не отдавать кормовой якорь. Не всякий сможет. А капитан дизеля держал. Старый волгарь, видно.
Мы укрыли Дарью тельняшкой и спустили в лодку, и тут она не выдержала и закричала.
– Дарьюшка, потерпи, немного осталось, – говорил я и прижимал к себе.
Лодка в четыре весла понеслась к теплоходу. Машинист и старший матрос гребли с такой силой, что я испугался, как бы они вёсла не сломали. Одно и правда сломалось, правда, уже перед самым теплоходом.
Нам с земснаряда светил прожектор, а с теплохода сигналили, куда приставать. Спустили трап, и два матроса, по-обезьяньи держась за поручни, повисли над водой, готовые к приёму лодки.
Дарья стеснялась, и мне пришлось помогать ей подниматься по трапу, сзади прикрывая голую попу.
И понесли Дарью в медпункт. Я рядом, по пояс голый, в рабочих штанах.
Кто-то набросил на меня китель.
– Ты кто, пацан? – спросил капитан.
– Вахтенный, помощник командира. Капитан, если всё пройдёт нормально, просигналь нам: короткими – мальчик, длинными – девочка.
– Слушаюсь! – ответил седой волгарь-капитан.
– Вы не беспокойтесь, всё пройдёт нормально, – заверил врач.
Я подошёл к Дарье. У неё были громадные глаза. Одни зрачки. Но она пыталась улыбаться.
– Командир, поцелуй меня на счастье, – попросила она.
И я в первый раз в жизни поцеловал девушку. У неё были мягкие, нежные губы. И глаза… Где-то я видел такие.
Обратно гребцы еле перебирали вёсла.
И я подумал: «Если бы не пассажирский… тогда… что могло быть… если…» И я покрылся потом.
Плескалась вода за бортом. «Да, да, да», – вторили ей вёсла.
Мы скрипели, углубляя судовой ход. Вахта в звёздах продолжалась. И только вниз по течению было заметно сияние уходящей жизни дизель-теплохода, трёхпалубного, белого, как мечты.
И тут из сияния мечты раздался рёв. Теплоход ревел длинными гудками-сиренами.
Я остановил землечерпалку, и мы слушали этот рёв – гимн новой жизни.
И мне казалось, что и пассажиры на теплоходе криками помогали этому прекрасному рёву.
А потом мы закричали: «УРА!!!»
Дарья родила.
Мир входящему.
Уж как пал туман на сыру землю, на сыру землю, на мою Волгу… и на мою головушку. После ночной вахты соображалка никак не могла решить, как поступить с красавицей.
Да упокойся с миром. Но как сделать так, чтобы ей было хорошо?
И тут раздался глас сверху… Журавль подал голос, он разговаривал со мной.
Туман рассеивало утреннее солнце, и стало видно, как журавль кружит над крутым берегом, над рощицей. Он звал к себе. И я знал, что сделаю с красавицей.
А журавль продолжал летать над рощей и звать.
И я пошёл на голос. Почти по отвесному склону. Приспособив тельняшку с красавицей на груди.
Для меня она была… если не живой, то просто самой красивой. Верил я в это.
Я поднимался с ней и осторожно, чтобы не навредить, прижимал её к груди.
Ей было тепло от моей груди. В первый раз тепло. И мне тоже было тепло.
Я поднимался и рассказывал ей о своём житьё-бытьё. А она слушала. С ней по-людски-то никто, поди, и не говорил в жизни.
Атаманы-бандюганы! Какие же они люди?
Вот она внимательно и слушала.
Интересного у меня в жизни ещё ничего не было. И я рассказывал про Волгу, про Дарью. Когда рассказывал про Дарью, от неё тепло пошло. Она слышала, и я подумал: «Как же я её хоронить-то буду, если она слышит?»
Но тут мой разум, вышедший из тумана, успокоил: душу нельзя похоронить, не бойся.