Какой он разумный, если не спит и из тумана выходит. Значит, подскажет мне, как выбраться в город, который я любил. Но тогда я не буду видеть Волги, пароходов, не почувствую запаха большой воды, леса, похожего на вспученные зелёные облака разных оттенков. Я не услышу голоса журавлей, от которых всё замирает внутри и ты переносишься в другое измерение, где нет земного и где начинаешь воспринимать всё по-другому. Не увижу, не услышу, не почувствую…
Я вздохнул. И красавица тоже. Или мне показалось.
Но не надо об этом, а то ей будет не очень хорошо.
Ещё немного, и я поднялся на самый верх и оказался среди цветов.
Всё было в цветах. Я не вставал, не поднимал головы. Я был по голову в цветочном лесу.
Я лежал и смотрел на цветы. Луговой лес цветов качался на синем небе. Или это цветное небо. Было удивительно.
Я пошёл по цветочному лесу к рощице. Рощица оказалась дубом, большим, с громадной гривой-кроной до земли. Он зашелестел листвой – обрадовался: пришли гости. Он знал красавицу раньше, когда был совсем молодым и видел, что происходило внизу, на Волге. Он шумел, говорил: «Вот и встретились! Как хорошо, теперь будем вместе и нам не будет скучно».
Ветер принёс взбалмошную тучку, она меняла форму, пыхтела, капризничала. И всё пыталась залезть на дуб. Ревновала. Дуб пытался успокоить её и стал шуметь ещё сильнее, но она продолжала капризничать. Это надоело Илье-пророку, что по небу на колеснице разъезжал. Он возмутился таким поведением тучки… и осадил громом, метнул в неё молнией. Она испугалась, пролила слёзки на луга, дуб и улетела обиженная.
После её слёзок всё засверкало под солнцем и чудный запах от цветов и трав поднялся над поляной.
Ей хорошо будет в таком месте. И не скучно. Теперь она будет лежать высоко над Волгой. С ней станут говорить листья, цветы и травы, а солнышко – ласкать лучами. Ветерок навеет прекрасные сны.
Я посмотрел на небо и увидел звёздочку. Она сияла.
Я выкопал могилку. И под тихие молитвы листьев дуба, под ладан цветочного леса осторожно опустил красавицу на цветы. Засыпал цветами. Прикрыл дерном в цветах, и вспыхнула лампада радуги в изголовье, и стала она землёй, травой, цветами.
Осень, тепло, штиль. И песня из динамика: «Я люблю тебя, жизнь, и хочу, чтобы лучше ты стала».
Летел я зачем-то по территории судоремонтного завода на свой земснаряд и не глядел под ноги (а надо бы по технике безопасности и элементарной предосторожности). Не глядел, потому что восторгом надулся, как воздушный шарик. И мои ноги не касались всего, через что можно упасть и травмироваться. Я летел, и по трапу взлетел на земснаряд, полетел бы и дальше, но врезался лбом в монтажную балку и вспомнил, зачем я летел на земснаряд. Мне надо было в полном составе привести своих орлов на заводской митинг. Сам секретарь парткома завода поручил. И сказал, чтобы пришли обязательно. А чё не привести за два часа до окончания смены.
– Шабаш, мужики, на митинг! – прокричал я.
– С хрена ли загуляли! Или стряслось что?
– Осуждать Пастернака будем.
– А чего его обсуждать – говно он.
– Тебе говно, а мне нравится. Вари да ешь. Вкусно.
– Как ешь?! Как вари?!
– Вы людоеды! – опешил я. – Писателя осуждать будем.
– А это что за овощ? Жидяра, что ли?
– Он антисоветскую книгу намарал и тайно, подло передал за кордон. Врагам нашим. Там её издали, Нобелевскую премию бросили.
– Как кость дворняге.
– За верный лай.
– За что клеймить-то?
– Не поделился жидяра.
– С кем?
– С теми, кому не дали.
– Они же на страну не срали.
– Какая жалость. А я и не знал, что премии Нобеля только за это дают.
– И чем больше навоняешь, тем ценнее для либералов за бугром.
– А здесь-то чего не издали?
– Вони побоялись.
– Или…
– Вот за это и надо заклеймить.
– А мы при чём?
– Вся совесть нашей страны – московская художественная интеллигенция, Союз советских писателей, – все возмущены, – сказал я.
– Да хрен с ней! У них наша совесть, пусть и осуждают. А мы при чём? У нас одна совесть – вкалывай.
– Весь советский народ осуждает, – не унимался я.
– Он читал?
– Кто?
– Весь советский народ.
– Если Союз писателей, интеллигенция осудили, то им можно верить. Значит, она антисоветская, клеветническая, – настаивал я.
– Командир, а ты читал? Тебе я поверю.
– Нет. Он, по-моему, поэт. Какие-то стихи писал.
– А ты ни хрена не понимал.
– Точно.
– Значит, он не овощ.
– Жаль. А то б в салат его и под водочку.
– Куда тебе под водочку? Ты от газировки пьянеешь.
– Я не враг здоровью.
– Вот и жрёшь эту пастернаковскую гадость.
– Так она обзывается.
– Да нет, книга обзывается… то есть называется «Доктор Живаго».
– Как? Доктор Жидяго?
– Повело.
– Ну не расслышал. Хотя какая разница? А ты откуда знаешь про этого Жидяго?
– В «Литературной газете» громадная статья вышла, – сказал я.
– Значит, только из газеты.
– Общезаводское мероприятие. Сам секретарь парткома мне поручение дал о стопроцентной явке под личную ответственность, – гнул я своё.
– Получается, пойдём туды – знаю куды, осудим того – не знаю кого. За то…
– Хрен знает за что.
– И почто?
– Жопу драть за что?!
– Пусть не клевещут.
– Мы не читали.
– Да ты вообще ничего не читаешь.