Кому-то и лестно такое слышать. А мне что, работа такая. Машинистке молчать приказали. Нашу часть вопросов и ответов не печатать. Руки у неё тряслись, и она так и не смогла понять, почему печатать надо не всё. А меня с тех пор стороной обходить стала. Для себя мы неожиданно нарыли то, что нам не хватало. И главное, в руках появилась ниточка. Если грамотно потянуть, толк будет, как говорил Батя. Он тогда выставил меня на улицу, чтобы прогулялся, сменил обстановку. Смотришь, весна и нашепчет что дельное о ниточке и прочем.
А на улице и правда весна, деревья зелёной дымкой окутаны, газоны, лужайки зеленью окрашены. Воздух сиреневый от заката. Легко дышится и надышаться не можешь. Девушки вылезли из коконов войны, зимы и запорхали по улицам. Вызывающе, откровенно глядят на оставшихся в живых мужчин. Им ласка нужна, тепло. Всё ожило, и они тоже. Весна после войны, после зимы. А на такого видного офицера как не глядеть призывно? Но я не замечаю. Иду проигрываю в голове варианты и ту информацию, что добровольно сообщил немчура после любезного разговора. Вот что значат правильный подход и умение общаться.
И тут… Неожиданно выскочила женщина и запричитала: «Пан офицер, пан офицер, прошу помощи. На колени встану – помогите». – «Что случилось?» – «Она рожает. Не получается, спасите, помогите! Деве Марии век за вас молиться буду!» Была это талантливая игра или в самом деле беда, я не знал. Но всё же сказал: «Пойдёмте». И мадам повела меня, но не в дом, а на задний двор.
Я сунул руки в карманы и снял пистолеты с предохранителей. Стал весь внимание. Во дворе на соломе мычала корова, телилась. Над ней девушка. «Видите, пан офицер? Помогите! Единственная кормилица помрёт, и мы помрём с голоду». – «Надо сбегать за ветеринаром». – «Нет их, поубивало. Вы только поможайте. У вас руки сильные».
И я стал помогать. Делать то, что мне говорили. И помог. Так я познакомился с пани Зосей и Евой. Она временно жила у пани Зоей. И ещё с двумя телятами. Меня окружала обстановка начала века: спокойная, уютная, рассчитанная на душевный комфорт и удобство. С фотографий на стенах смотрели лица солидные, значимые. Или это фото в начале века смогли такими сделать? Как картины они были.
Всё здесь было сделано на века. Веяло уютным, старым миром. И оставалось только диву даваться, как быстро он был уничтожен. И только в домах, сердцах остался у немногих. И мы пили чай, настоящий, довоенный, в сколке старого мира. Это был пир по случаю рождения телят. Значит, пани Зося и Ева не умрут с голоду и жизнь продолжается.
И она продолжалась под стук маятника настенных часов и разговоры обо всём, но только не о войне. Не хотелось говорить о дурном. Пани Зося одна, нет у неё никого, все пропали без вести. Но есть Дева Мария, и она молится Ей. Ева из лагеря домой добирается. И застряла здесь. А я… Занесла нелёгкая! Господин великий случай… Вечно он под ногами путался. Но здесь было хорошо.
Стемнело, где-то стреляли. Не могу жить во зле. Зло всегда приносит беду и становится ещё злее. Я не хочу жить в таком мире. Но и уйти не могу. Грешно. Понимаешь, мой мальчик? Я понимал. И уничтожал зло, делал это умело, хорошо и буду делать ещё лучше, если не убьют. «Оставайся, мне страшно за тебя», – сказала пани Зося. И я остался.
Ночью стреляли совсем рядом. Пани Зося молилась Деве Марии, чтобы не стреляли. Но она почему-то не помогала. Зло было сильнее. И Ева от страха шмыгнула ко мне под одеяло, как в убежище. И возник островок из тонкого запаха духов, тела, ласк и покоя. Крохотный островок любви и надежды среди мира лжи, вражды и смерти. Нам было хорошо.
И когда мы танцевали танго, она прижималась ко мне при всех, так никто не танцевал. Она глядела в глаза. Глаза у неё были серые-серые, я таких раньше ни у кого не видел. Она глядела на меня, и личико у неё светилось. Она как-то виновато улыбалась. И мы ни о чём не думали. Нам было хорошо, и мы жили в этом блаженстве.
Вальсы она любила старинные. Она медленно кружилась и уносилась в мечтах. Наверно, это были хорошие мечты. А в раме окна, как на картине, в сиреневой дымке ветви деревьев и на них зелёные листочки. За окном начинался бал весны. Нашей весны. Жизнь возрождалась, жизнь продолжалась. И мы были готовы к продолжению жизни. На своём крохотном островке среди весны и войны.
В работе я стал осторожнее и осмотрительнее. А к Еве чуток внимательней. Подкармливал её вкусненьким. Ева округлилась и стала мягче в движениях. Ласки её стали такими страстными, словно в последний раз, или это мне так казалось. Я решил выяснить, что с её домом и родными, и если всё в порядке, то это был бы приятный сюрприз для Евы. И послал запрос по своим каналам. Ответ пришёл быстро: Ева погибла в лагере. И всё кончилось.